Игра в обороне

– Я привыкла к расписанию хоккеистов. Имею с этим дело всю свою жизнь. Я ни разу не жаловалась на твои отъезды. Да, мне не хватает тебя, когда тебя нет, но у меня есть собственная жизнь, Джастин, если ты вдруг не заметил.

Я столько всего чувствую в эти мгновения, что даже не могу выразить это словами. Адреналиновый всплеск. Сильное напряжение в паху. Она целует меня. Глубоко и жадно. Я трусь своим языком о ее, и она издает низкий горловой звук. Нечто среднее между стоном и вздохом облегчения, и от этого у меня покалывает кожа на затылке.

– Форвард, – говорю я, все так же разглядывая городской пейзаж. Вот что я люблю в Элизе. Мы никогда не говорим о хоккее. Я улыбаюсь, осознав это. Хоккей – огромная часть моей жизни, и Элиза это понимает, но мы никогда не утруждаем себя мирской болтовней о нем, потому что Элиза всегда была рядом на моем спортивном пути.

Ей все равно, кто я и что умею вытворять с клюшкой и шестифунтовым диском из твердой резины. Я для нее – просто Джастин.

Они оба хотели вцепиться в меня, будто я был каким-то призом. Борьба за полную опеку не имела ничего общего с их любовью ко мне – все дело было в маленьком хоккейном вундеркинде, которым я был и который мог однажды заработать миллионы. Что я и делаю вопреки всей этой драме.

Я порчу все, к чему прикасаюсь, и не стану так с ней поступать.

Я больше, чем твердый член. Я больше, чем хоккеист с клюшкой. Но людям плевать. Черт, я даже не уверен, что сам так считаю.

Тем не менее, когда два человека, обязующиеся безоговорочно любить ребенка, используют его как пешку в своих больных играх, это искажает восприятие любви. Я не подарок, не принц, и я знал это, знал лет с шести. Собственно, за последние двадцать лет ничего не изменилось. Женщины хотели меня благодаря моему члену, против чего я не возражал.

– Если хочешь сегодня забить, я – верный шанс, красавчик, – шепчет незнакомка, кокетливо подмигивая.
Я потираю рукой подбородок. Это дерьмо действительно уже устарело.
– Я в порядке. Но спасибо.
Уверен, мои слова прозвучали достаточно грубо, но что поделать.
Уходя, я чувствую на себе ее взгляд.

Я питаюсь хоккеем, пью его и дышу им, и мысль о шести неделях без строгого графика, способного меня занять, – мой личный филиал ада.