История всех времен и народов через литературу

В подтверждение мысли, что фабула в трагедии должна представлять «переход от счастья к несчастью – переход не вследствие преступления, а вследствие большой ошибки человека, скорее лучшего, чем худшего», Аристотель в «Поэтике» приводит пример Эдипа. Развертывание в композиции Софокла событий, реалистически оправданных, нарастание сомнений и тревоги, перипетии, кульминация действия, когда царь Эдип в своей гордости занесся так высоко, он считает себя сыном Судьбы, и затем развязка, не навязанная сверхъестественной силой, а как логическое завершение всех переживаний, держат в напряжении зрителя, испытывающего страх и трепет почти по Кьеркегору, когда вместе с героем он начинает вопрошать сам всесильный Фатум.

Он (Эдип) одинок. И одиночество становится отныне одним из постоянных спутников личности.

Рождается новое представление о герое. Этот герой не совершенная машина убийства со стальными мускулами, а человек внешне слабый, увечный, но обладающий огромной внутренней мощью, называемой мужеством.

И он готов начать задавать вопросы, которые, согласно теории датского философа Кьеркегора, могут породить в душе лишь «страх и трепет».

Да, именно страх и трепет испытывают в своём вопрошании Эдип и Иов, эти два героя V века до рождества Христова, но ужас, поселившийся в их душах, оправдан. Они вопрошают за всё человечество.

Это дерзость, но дерзость особого порядка.

Не случайно в XVII столетии Лейбниц создаст свою «Теодицею», или учение о природе Добра и Зла, на основе Книги Иова, появившейся на свет в один век со знаменитой трагедией о царе Эдипе.

Александр Мень в своём фундаментальном труде «История религии» утверждает, что «Эдип-царь» был написан приблизительно в одно время со знаменитой Книгой Иова. Так, Книга Иова большинством библеистов относится ко времени после Вавилонского плена (около 400 года до н. э.). <•••> И у греческого драматурга, и у библейского автора чувствуется одно: общая скорбь по человеку, вступившему на путь вопрошания у Неведомого, Божественного начала.

Эти два текста мог бы объединить один общий вопрос: «За что?!» Явно и у язычника, и у монотеиста человек перестает быть лишь объектом приложения божественной воли, будь то Судьба, античный Фатум, Мойры, Ананке, или сам Яхве – не важно.

Отныне человек становится субъектом. Он полностью теперь будет отвечать за свои поступки.

...не надо ждать от героев Гомера ни милосердия, ни жалости, ни других христианских добродетелей.

Их поступки – это воплощение природной стихии, которая обожествляется и достигает положения абсолюта.

Нравится нам это или нет, но именно так и воспринимает мир человек эпохи бронзового века, эпохи Гомера.

Средневековая христианская эпоха будет говорить об абсолютном духе, Античность же такого не знает, она говорит о материально-чувственном, то есть Античность абсолютизирует исключительно тело, материю, наделяя её статусом божественного. И это божественное становится стихийным, неуправляемым, как сама природа.

«В древнегреческом языке нет эквивалента современных понятий "воля" или "личность" как индивидуального и целостного субъекта деятельности. Человек хочет того, чего от него требуют боги. Причём, в отличие от христианского предопределения, в котором есть какой-то высший, хотя и непонятный человеку смысл, древнегреческая судьба мыслится как слепая, тёмная. Судьба ("мойра", "айса", "геймармене") действует не только извне; она присутствует и в самом человеке как его "даймон", двойник, от которого индивид не может избавиться.