В западной культуре имена по умолчанию патриархальны, а женские фамилии изменчивы. Имя девочки меняется в зависимости от ее семейного положения, имя мальчика неизменно с самого рождения. Нравится вам или нет, вас, вероятно, назвали в честь отца (его фамилией), чья фамилия была фамилией его отца, чья фамилия была фамилией его отца и так далее. Женщины исчезают. Мужчины удваиваются и удваиваются. Когда вы в последний раз встречали девочку с фамилией матери? Знакомьтесь, Гумберт Гумберт, знакомьтесь, Гумберт Гумберт второй, третий.

Наверное, был такой момент, когда Пандора открыла ящик и осознала, что натворила. Однако было уже поздно – все беды мира вырвались наружу перед ее глазами, но должен был быть такой момент после этого, когда она поняла свою ошибку. Что обмен – то на это, любопытство на реальность – нечестный. Она не этого хотела. Мне интересно, что она чувствовала, когда все произошло у нее на глазах: панику? страх? стыд? Ей отчаянно хотелось поменять принятое решение? Хотелось, чтобы кто-нибудь был рядом и спас ее? Или она понимала, что совсем одна, и во всем этом ее вина?

Набоков сказал бы, «Льюис Кэрролл Кэрролл» (так он его называл) был «первым Гумбертом Гумбертом». В «Лолите» Гумберт пишет, что у идеальной нимфетки «волосы Алисы в Стране чудес». В эту игру играл со мной учитель, он использовал поэзию Набокова, Кэрролла и Эдгара Аллана По, чтобы показать, какими обыкновенными и в то же время особенными являются наши отношения, какими романтичными, в традициях других великих писателей. Как Гумберт составлял список имен влиятельных, образованных и творческих мужчин, которые тоже влюблялись в юных девушек, чтобы одновременно романтизировать и назвать нормой эту извращенную склонность

До сих пор это история о взглядах. Все это: долгое совращение, непересеченные границы, соблазн, фантазии, подражание набоковской «Лолите». Эта часть истории о глазах, о том, как я ощущала себя, глядя на кого-то, кто глядел на меня в ответ, о том, чтобы замечать и быть замеченной. Я лишь хотела, чтобы меня замечали. Знали, понимали. Чувствовать ту самую связь, когда встречаются взгляды, то общение в такие моменты, где слова не нужны.
А еще это история о границах. Об отражении в зеркале, о зазеркалье – ты протягиваешь руку и понимаешь, что есть нечто, разделяющее тебя и то, что по ту сторону. Ты в ловушке на своей стороне. Другую ты можешь лишь наблюдать. И то, за чем ты наблюдаешь, даже не всегда правда.

В какой момент мужчина превращается в волка? В сказках и мифах он преображается моментально. Злая ведьма указывает на него пальцем, бог кивает головой. Бум. Может, появятся дым и сера. Или мы просто понимаем, что все изменилось. Мужчина стал кем-то опасным.
Мне казалось, в этой истории я сильный персонаж. Блеск для губ и низкие джинсы, достаточно низкие, чтобы было видно мой животик, когда я тянусь взять что-то. Мне казалось, я та, кто устанавливает правила.
Пожалуйста, входите, машу я. Мой дом пустует, я рада хорошей компании. Облизываю губы. Дверь закрывается за нами двумя.
В реальном мире трансформация происходит так медленно, так спокойно, что ее почти не замечаешь. Как зреет фрукт, превращаясь в нечто съедобное из семечка в холодной лунке, перемена во взгляде, когда кто-то смотрит на тебя. Но точно, как в сказках и мифах, все внезапно необратимо меняется.

Стояли ранние нулевые. Бритни Спирс уже спела One more time, Кристина Агилера разделась на канате MTV, даже Фиона Эппл красовалась в нижнем белье в своих клипах. Магазины вроде Abercrombie&Fitch тысячами продавали короткие юбки в пригородных торговых центрах, таких, по одному из которых ходила я. Джинсы были с настолько низкой посадкой, что делать эпиляцию зоны бикини считалось необходимым, а бюстгальтеры с пуш-апом заполонили стенды Victoria’s Secret. Обычная, закрывающая все, поношенная одежда – рубашки оверсайз, рваные джинсы, длинные юбки-клеш – больше не считались крутыми. Чтобы быть привлекательной, нужно было приложить усилия, но при этом скрывать их – подводка для век, блеск для губ, солярий – нельзя было показывать, что стараешься. Иначе выглядишь дрянной, смешной.

В старших классах я была красивой. Не знаю, почему в этом сложно признаться, но это так.
Признание в том, что я была привлекательной, будучи подростком, кажется постыдным, самый страшный секрет, что-то, что никогда нельзя признавать вслух.
...
Быть симпатичной нелегко. Отрицать это – все равно что скрывать ложь, умалчивать что-то важное. Однако красота не делала меня более и менее уязвимой. Красота не спасла меня от суицидальных мыслей, когда мне было пятнадцать или шестнадцать, не уберегла меня от неправильных решений, связанных с тем, кому можно и нельзя доверять. Она не сделала меня более легкой добычей. Но возможно, она привлекала ко мне внимание.