Мир и хохот

— Все нити оборваны, текст превращается в безумие Богов, — прошептала Алла.
Один из молчавших тоже что-то прошептал — еле доходивший до сознания звук сжимал сердце.
— Всеволод Петрович, вы открылись, — спокойно произнес Дальниев. — Спасибо. Но что делать с текстом?
— Опубликовать, — холодно ответил Царев, медленно встал, взяв рукопись, и зажег ее.
Все остолбенели.
— Это единственный экземпляр, — нечеловечески отстраненно сказал он.
— И вот так я его публикую. Рукописи прекрасно горят. Но мысль — никогда. Вы все знаете, что этот текст, его основа, сохранится на невидимом плане. И когда придет время, он воплотится снова и будет действовать, сметая… Когда и где — неважно.

— Есть ли здесь в творении, во Вселенных, нечто тайное, загадочное, чего нет в… Центре, в Первоисточнике. Можно ли быть здесь и стать абсолютным неразрушимым существом? Что значит Вселенная — вспышка и потом погибель, или несокрушимая тайна?.. Я хочу жить, здесь и сейчас, вечно, хоть изменяясь, но оставаясь самой… — как в бреду проговорила Лена. — Жить в Боге, но быть самой, самой, самой. — Ее глаза заволокло безумие жизни. — Жить во Вселенной. Жить, чтобы сойти с ума от любви к себе… И не погибнуть… И понять, что Вселенная — не бред, который должен исчезнуть в Абсолюте… И не что-то низшее… А главное — быть, быть, абсолютным существом, андрогином, вне смерти, пить вечный поток бытия…

Деревня Малогорево приютилась на высоком берегу небольшой речушки. С другой стороны ее окружал среднедремучий лес, зато с берега были видны необъятные и словно оцепеневшие от вечности просторы. Пространству не было конца, как будто в нем таились другие миры.

Остановился же он перед ними как вкопанный, хотя никуда его, в сущности, не вкопали.

Накатавшись кубарем, Милый встал. Огляделся, посмотрел в небо. На этот раз Белая Бездна — к небу она имела косвенное отношение — охватила его до ног. Сознание его слилось с этой Бездной, и в Ней ему было хорошо, хотя и страшновато немного. Потому что за Пустотой скрывалось такое, — а «что», он и не знал, но ему всегда в таких видениях или в случаях хотелось кричать, чтобы криком заглушить Первоначало.

И Милый хотел было и сейчас — крик дикой волной поднимался из нутра, — но сознание его, слившееся с Бездной, утихомирило всё. Он взглянул в пространство, увидел, что никого и ничего нет, махнул рукой и через минуту впал в обычное, человечное состояние. Сразу появились дома, окна, самолёты, автомобили и прочая чепуха.

Милому захотелось пивка. Его тянуло на пивко после Неописуемого.

Комната казалась опустевшей без её Стасика. Но она сладко потянулась. Заглянула в окно, в спокойное до ужаса небо. «Туда идти далеко, там нас нет и не будет», — мелькнуло в её уме. И блаженство собственного тела захватило её. Глаза светились, и было ей двадцать девять лет от роду. Утробное счастье растекалось по всем клеточкам её тела, по самым уголкам, нежным и мягким. Ей захотелось вдруг завыть от радости самобытия. И она, не стесняясь, завыла. Но в этом вое были оттенки ужаса. Ужас от того, что блаженство тела — временно и смерть где-то здесь, как всегда. И её торжествующий крик обрывался порой в бездну и в страх. И тайная угроза смерти превращала блаженство в огненное существование тела, в безумие. Всё рушилось, и всё было на месте.