Veba Geceleri

Страх смерти, быстро повергавший в смятение даже самых набожных мусульман, менял людей, делал их непохожими на самих себя. По мнению колагасы, все стремительно глупели и становились трусливее и эгоистичней.

— Паша, разве можно заставить себя поверить в то, во что не веришь?
— Значит, ты хочешь сказать, что на самом деле веришь в этот вымысел?
— Все верят!

Когда во время холеры предают огню грязные трущобы, удаляют из портов и с центральных улиц безработных, бродяг и нищих, это порой рассматривают как возможность изменить лицо города: построить новые, современные кварталы и разбить полезные для здоровья парки.

Карантин был для них дьявольским изобретением коварных гяуров, желающих наказать оставшихся здоровыми хаджи, замучить их до смерти и прикарманить их деньги.

А ведь там, где не осталось надежды, вам не удастся убедить людей в необходимости соблюдать запреты, а стало быть, и с карантином ничего у вас не выйдет, хоть сколько солдат призовите на помощь.

Ведь если султан стремится подражать европейцам, это еще полдела. Нужно, чтобы и народ разделял это его стремление.

Смертный приговор превратил его в законченного эгоиста. Зрелище чужой смерти не огорчало его — возможно, потому, что свидетельствовало: загробный мир действительно существует и по пути туда она не будет одинок.

И Сами-паша, содрогнувшись, понял, что его казнят дабы показать всему миру, сто никто не волен вмешиваться в дела независимого мингерского государства.

Колагасы Камиль с трудом верил своему счастью и боялся за него: счастье учило его и Зейнеп ценить свою жизнь. Они понимали, что тем, кто счастливее всех, порой выпадает на долю и самый сильный страх.