От царскосельских лип

Ты ли, Путаница-Психея,
Черно-белым веером вея,
Наклоняешься надо мной,

Хочешь мне сказать по секрету,
Что уже миновала Лету
И иною дышишь весной.

Нет, и не под чуждым небосводом,

И не под защитой чуждых крыл, –

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был.

Там за островом, там за садом
Разве мы не встретимся взглядом
Наших прежних ясных очей,
Разве ты мне не скажешь снова
Победившее смерть слово
И разгадку жизни моей?

Нету меры моей тревоге,
Я сама, как тень на пороге,
Стерегу последний уют.

Ты – Голубка, солнце, сестра!

Коридор Петровских Коллегий

Бесконечен, гулок и прям

(Что угодно может случиться,

Но он будет упрямо сниться

Тем, кто нынче проходит там).

На Галерной чернела арка,

В Летнем тонко пела флюгарка,

И серебряный месяц ярко

Над серебряным веком стыл.

Ты спроси у моих современниц,

Каторжанок, «стопятниц», пленниц,

И тебе порасскажем мы,

Как в беспамятном жили страхе,

Как растили детей для плахи,

Для застенка и для тюрьмы.

Посинелые стиснув губы,

Обезумевшие Гекубы

И Кассандры из Чухломы,

Загремим мы безмолвным хором,

Мы, увенчанные позором:

«По ту сторону ада мы...»

Между «помнить» и «вспомнить», други,

Расстояние, как от Луги

До страны атласных баут.

Как в прошедшем грядущее зреет,
Так в грядущем прошлое тлеет...

У Мандельштама нет учителя. Вот о чем стоило бы подумать. Я не знаю в мировой поэзии подобного факта. Мы знаем истоки Пушкина и Блока, но кто укажет, откуда донеслась до нас эта новая божественная гармония, которую называют стихами Осипа Мандельштама!

Я очень запомнила один из наших разговоров о поэзии, примерно в то время, когда возникла его теория "знакомства слов". "Надо знакомить слова", то есть сталкивать те слова, которые никогда раньше не стояли рядом. Много позже он утверждал, что стихи пишутся только как результат сильных потрясений, как радостных, так и трагических.

Его проза, такая неуслышанная, забытая, только сейчас начинает доходить до читателя. Но зато я постоянно слышу, главным образом от молодёжи, которая от неё с ума сходит, что во всём 20-м веке не было такой прозы. Это - так называемая "Четвёртая проза".

Иногда его [Мандельштама] проза звучит как комментарии к стихам, но нигде Мандельштам не подает себя как поэта, и, если не знать его стихов, не догадаешься, что это проза поэта. Всё, о чем он пишет в "Шуме времени", лежало в нём где-то очень глубоко - он никогда этого не рассказывал.

Со свойственной ему [Мандельштаму] самоиронией Осип любил рассказывать, как старый еврей, хозяин типографии, где печатался "Камень" [первый сборник Мандельштама], поздравляя его с выходом книги, пожал ему руку и сказал: "Молодой человек, вы будете писать всё лучше и лучше".

Я [Анна Ахматова] познакомилась с Мандельштамом на "Башне" Вячеслава Иванова весной 1911 года. Тогда он был худощавым мальчиком, с ландышем в петлице, с высоко закинутой головой, с пылающими глазами и с ресницами в полщеки. Второй раз я видела его у Толстых, он не узнал меня, и Алексей Николаевич стал его расспрашивать, какая жена у Гумилёва, и он показал руками, какая на мне была большая шляпа.

Больше всего на свете Мандельштам боялся собственной немоты. Называл её удушьем. Когда она настигала его, он метался в ужасе и придумывал какие-то нелепые причины для объяснения этого бедствия.

В музыке Осип был дома, и это крайне редкое свойство.

Мандельштам был одним из самых блестящих собеседников: он слушал не самого себя и отвечал не самому себе, как сейчас делают почти все. В беседе был учтив, находчив и бесконечно разнообразен.