Евгений Онегин

Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей;

Кто чувствовал, того тревожит 

Призрак невозвратимых дней:

Тому уж нет очарований. 

Того змия воспоминаний, 

Того раскаянье грызёт. 

Всё это часто придаёт

Большую прелесть разговору. 

Сперва Онегина язык

Меня смущал; но я привык 

К его язвительному спору, 

И к шутке, с желчью пополам, 

И злости мрачных эпиграмм. 

Она как глупая луна
На этом глупом небосклоне.




.

Любовью шутит сатана.

У ночи много звезд прелестных,
Красавиц много на Москве.
Но ярче всех подруг небесных
Луна в воздушной синеве.

Дни мчались; в воздухе нагретом
Уж разрешалася зима;
И он не сделался поэтом,
Не умер, не сошел с ума.
Весна живит его: впервые
Свои покои запертые,
Где зимовал он, как сурок,
Двойные окны, камелек
Он ясным утром оставляет,
Несется вдоль Невы в санях.
На синих, иссеченных льдах
Играет солнце; грязно тает
На улицах разрытый снег.
Куда по нем свой быстрый бег

Народ безмолвствует.

В ней сердце, полное мучений,
Хранит надежды темный сон

Кокетка судит хладнокровно,
Татьяна любит не шутя
И предается безусловно
Любви, как милое дитя.
Не говорит она: отложим —
Любви мы цену тем умножим,
Вернее в сети заведем;
Сперва тщеславие кольнем
Надеждой, там недоуменьем
Измучим сердце, а потом
Ревнивым оживим огнем;
А то, скучая наслажденьем,
Невольник хитрый из оков
Всечасно вырваться готов.

Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.
Я был озлоблен, он угрюм;
Страстей игру мы знали оба;
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар угас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны и людей
На самом утре наших дней.

Они сошлись. Волна и камень,
Стихи и проза, лед и пламень
Не столь различны меж собой.

(глава вторая)