Пыль грез. Том 2

Мы сами себя обезноживаем и зовём это славой. Мы задираем зад перед слюнявыми старикашками, что готовы накачивать нас горьким ядом, пока мы не лопнем. Старикашками? Нет, они зовутся военными и клановыми вождями. А наши драгоценные традиции бессмысленного саморазрушения? Эти тоже нас готовы вусмерть затрахать.

Для воина война — это всё, смысл жизни. То, что создает героев и трусов, та единственная подвергающая душу проверке сила, с которой невозможно договориться, которую не подкупишь пригоршней серебра. Война выковывает связи прочнее и теснее тех, что соединяют сородичей. Расписывает стены сокровищницы, скрытой за каждым взглядом — дружеским или же вражеским. Это самый чистый, самый истинный из культов. Стоит ли удивляться, что многочисленные юнцы только о подобной жизни и мечтают.

Войне нужно либо смотреть прямо в лицо, либо бежать от неё, но лагерь в такую ночь превращается в клетку, в общую тюрьму. Те, у кого прыгают глаза и дрожат руки, держаться в тени; за каждой храброй позой и огненным взглядом скрывается ледяной ужас. Страх и возбуждение вцепились друг дружке зубами в глотку и не желают отпускать.

Волки, по крайней мере, не заставляют сражаться вместо себя других волков.

Если бы только добродетель могла сама по себе противостоять тиранам. Оружие, что они сжимают в потных ладошках, — обернуться бы против них. А пролитая кровь — принадлежать им, и никому более.

Вы утопили страх в собственных амбициях — и куда нас привели? Мы накануне полного уничтожения.

От перемен застрахован лишь тот, кто лежит в запечатанной гробнице.

Как все-таки приятно себе лгать. Всё, что нас так тешит, в конце концов оказывается фальшью.

Люди, как вы только можете так думать? Как вы можете быть столь безмысленными, порочными, поклоняться смерти, не замечать чужие страдания?

Все эти неуклюжие эмоции — беспокойство, замешательство, стыд. Можно ощутить их вновь, посмеяться над их неизменной абсурдностью, словно бы издевающейся над инстинктами выживания — как будто она и её товарищи действительно живы. Как будто им есть что терять. Как будто прошлое стоит того, чтобы воссоздавать его в настоящем.

Мы лжём о прошлом, чтобы примириться с настоящим. Если мы признаем истины собственной истории, мира с собой нам не достичь - совесть не позволит. И гнев.

Любое существо пытается достичь доминирования среди своих сородичей и на своей территории. Даже в стае псов найдутся свой король и своя королева, и они будут править, основываясь на силе и на угрозе, которую эта сила представляет для остальных, пока их наконец не скинут ближайшие соперники.

В обществе себе подобных мы способны на все. На убийство, на предательство. В обществе мы изобретаем ритуалы, чтобы загасить любую искорку, чтобы плыть по мутным водам эмоций, чтобы вновь сделаться невидящими и безразличными, будто звери.

Мы щетинимся, скалим зубы, мы подставляем победителю глотку. В наших глазах пылает любовь или тлеет мертвящая ревность. Мы ищем общества себе подобных, чтобы занять в нем свое место, и если место это не на самом верху, мы уже ничему не рады, в наших сердцах — отрава.

Дети воздерживаются от поступков. Делают вид, что они боги. Так же поступали и Отцы, не поводя и бровью, когда дети умоляли их дать хоть чуть-чуть пищи, воды. Отцы же, руководимые собственной ностальгией, ничего не делали, так что не было ни пищи, ни воды, а сладкая прохладная земля оставалась лишь воспоминанием, присыпанным тонкой золой.

В этом, как она теперь понимала, и заключается причина, почему боги ничего не делают. Доказательство их всезнания. Поскольку всякое деяние во всеуслышание признает их постыдную ограниченность, первым-то действует шанс, любые случайные события происходят вопреки воле богов, на их долю остаются лишь попытки смягчить последствия, изменить произошедшее естественным путем. Действовать, тем самым, означало признать собственную ущербность.

Дети очень рано осознают, что в неделании заключается власть. Недеяние — выбор, прямо-таки исходящий всемогуществом. Можно сказать, божественный.

Поскольку оружием истории делается лишь то, что произрастает из кривого корня. Мы проживаем сейчас ложь, а потом передадим её собственным детям и дальше, из поколения в поколения, пока острые углы и заусенцы недоверия не сгладятся от касаний многочисленных ладоней.

Ты — свидетель того, как выстраивается иллюзия, как обретает форму время героев. Грядущие поколения станут воспевать создаваемую ныне ложь, и глаза их будут пылать так ярко, что любые сомнения унесутся прочь. Они будут страстно вздымать повыше древние маски и оплакивать свои теперешние невзгоды.

Поскольку каждый из нас создает свое личное потайное полотно, изображающее собственное геройство. Увы, только безумцы пользуются для вышивки лишь одной золотой нитью — в то время, как остальные, те, кто не боится правды, используют всю палитру целиком, берут клубки потемнее, чтобы запечатлеть тени, укромные уголки, куда никогда не падает свет и где произрастают не столь утончённые помыслы. И разве не прискорбно, что нас, не боящихся правды, так мало?