Шатуны

— Вот он: русский эзотеризм за водочкой!

— А не хотите сейчас баиньки? Прям с утра? Я в саду, в палисаднике, уже давно три ямы вырыла. И травушки туда наложила.

Земля превратилась в ад без осознания людьми, что такая трансформация имела место.

Анне почему-то вспомнилась идея о множестве, может быть о бесконечности, миров, существующих помимо нашего, но где-то рядом с ним. «Один из них, — думала она, — налицо…».

Падову казалось, что, поскольку у старичка отнялись мысли, он думая не думает.

Слухи, с обязательными русско-юродивыми оттенками, обрастали нелепо-метафизическим комом, и уже твердили, что полудохлая, больная кошка, которую не раз замечали около Жени, - воплотившийся дух маркиза де Сада. Кто-то, из совсем юных, начал уже ей поклоняться и пал перед ней на колени.

Утренняя чистота охватила его плоть, проникая во внутрь, в легкие. Но Федор думал об одном: об убийстве.

Инстинктивно Падов прижался к Анне. Что-то вдруг переключилось и Анна, встав и прильнув к Падову, стала тихо танцевать с ним словно они были одни в этой комнате, напоенной субстанциональным безумием.

- Вы живы, но особой, мертвой жизнью! Понятно?! - продолжал он. - Вы помните, как жили раньше, как верили в Бога?

Дед Коля где-то в углу повесил портрет Лидоньки.

• Правильно, дедусь, - всхлипнула Клава, - пусть Лидинька-то хоть раз на умном месте повисит.
• Ну те в гроб, - отозвался дед Коля. - Девка мертва, а ты все об ее уме думаешь. Пошла вон...

Федор же думал только об одном: о смерти. Идея так неожиданно охватившая его в подполье была овладеть женщиной в момент ее гибели. Ему казалось, что в это мгновение очищенная душа оголится и он сцепится не с полутрупом, а с самой выходящей, бьющейся душой, и как бы ухватит этот вечно скрывающийся от него грозный призрак.

Он вдруг отпрянул и остановил на Лидиньке свой знаменитый, тяжелый, замораживающий непонятным взгляд.

Но смерть и все, что ее окружало, по-прежнему царили в его душе. Вернее, смерть и была его душой.

Наконец, Федор нашел, как обычно находят грибы, труп Григория.

А на утро, после сна, произошло что-то совсем несусветное и дикое; соскочив с постели в одном нижнем белье Андрей Никитич заявил, что он умер и превратился в курицу. С необычайной для его болезни резвостью он поскакал во двор, размахивая руками и надрывно крича: «Кура я, кура… ко-ко-ко… Кура я, кура!»

Он считал, что его сердце расположено в члене и поэтому очень не доверял врачам