Человек ли это?

Я не был мертв, и жив я не был тоже; А рассудить ты можешь и один; Ни тем, ни этим быть — с чем это схоже.

Данте, « Божественная комедия»

Примо Леви - молодой итальянец еврейского происхождения - к концу войны, в 1944 году, попадает в нацистский концентрационный лагерь Освенцим (Аушвиц). Здесь он проведёт почти год и окажется свидетелем освобождения лагеря советскими войсками. Воспоминания о кругах ада, через которые Примо пришлось пройти, лягут в основу данной книги. Она написана вскоре после его освобождения и представляет честный и по возможности бесстрастный рассказ очевидца. Из поступивших в лагерь смерти 650 итальянских евреев в живых осталось только 20 человек. Леви не погиб отчасти благодаря своей профессии, отчасти из-за счастливого стечения обстоятельств. Он ранее учился на химика, что позволило ему оказаться в группе, отобранной руководством лагеря для «специальных» работ. Недалеко от Освенцима немцы строили химический завод. В результате Примо смог избежать постоянного пребывания на морозе, который в связке с голодом убивал огромное количество хефтлингов (так называли заключённых). Автор без лишнего пафоса описывает лагерный быт. Самое страшное, по его словам, это даже не бесконечные физические лишения и побои, а отношение к хефтлингам. Есть люди и «нелюди». Руководство лагеря и охранники не считают еврейских (и не только еврейских) заключенных полноценными людьми. Только лишив их человеческого статуса, а не просто окрестив ненавистными врагами, можно было с ними так обращаться. Как пишет Леви, именно отношения к нему как к «недочеловеку» он не может простить своим тюремщикам. Он описывает несколько эпизодов, характеризующих духовный ад пребывания в лагере. Однажды эскортирующий его охранник запачкал руки и не придумал ничего лучше, как вытереть руки о спину Примо.

Без злобы, без ненависти он вытирает сначала ладонь, потом тыльную сторону руки о мою спину. Невинный дикарь Алекс! Как бы он удивился, скажи ему кто-нибудь, что именно за этот поступок я сужу его сегодня, а с ним Паннвитца и несметное число других, таких же, как они, больших и маленьких, в Освенциме и где бы то ни было.

Аавтор упоминает и евреев, которым удалось стать «придурками» - заключёнными на привилегированном положении, которые не выполняли тяжелых работ. Они демонстрировали по отношению к общей массе заключённых ту же бесчеловечность, что и остальные. Хочется сказать - дело не в людях, дело в системе. Заключённых эксплуатировали как бездушных рабов. Жестокость передавалась по вертикали - от эсэсовцев к уголовникам, которые надзирали над обычными заключёнными. Надзиратели понимали, что прояви они крупицу сочувствия, сами рискуют оказаться на месте эксплуатируемых. Ни охранников, ни даже самих эсэсовцев нельзя считать свободными. Люди, основываясь на ложных теориях и преступных заблуждениях, породили систему и сами стали её рабами.

Обесчеловечивание начиналось с того, что людей лишали имени и присваивали номера, на которые они отныне должны откликаться. Были большие номера и малые номера - старожилы лагеря. В книге много подробных описаний лагерного быта, который на первый взгляд может показаться полным нелепых предписаний, но в них есть своя страшная логика. По словам автора, множество лишённых какого-либо практического смысла предписаний служило главной задаче создателей лагерей - убить в человеке человека, задушить в нём всё человеческое. С самого начала прибывающие сталкиваются с бездушным чудовищем. После долгой дороги в битком набитых вагонах люди мучительно жаждут воды, но их ждёт кран с надписью, что вода испорчена и её пить нельзя. Как свидетельствует автор, изощренный садизм стоит за большинством так называемых предписаний для заключённых. В лагере не действуют моральные принципы и установки свободного человека. Здесь каждый должен следить за своими вещами, даже когда умывается. Стоит на секунду зазеваться и у тебя пропадёт твоя скудная пайка хлеба. Единственный способ выжить - это играть по лагерным правилам. Ключевым считается умение «организовывать» - раздобыть что-нибудь нужное (термос супа, дополнительную рубашку). При этом нацистам, несмотря на все их старания, не удалось полностью справиться с задачей. Человеческое начало пробивается в заключённых, доказывая, что оно не умерло, просто ушло в подполье. Есть те, кто старается помочь новичку Примо, объяснить ему, как нужно себя вести. Многие слова в лагере имели не такое значение, как на воле. Нельзя сравнивать голод свободного человека, пропустившего обед, с голодом, который преследует заключённого и не оставляет его даже во сне. То же относится и к холоду... Понятие времени в лагере тоже своё. Изнурительные однообразные дни тянутся бесконечно, а по вечерам после отбоя кажется, что они пролетели мгновенно. Надежды на изменения к лучшему только делают хуже, всё равно они никогда не сбываются… По лагерю то и дело ходят разные слухи, один из которых касается селекции. Примо повезёт пережить одну из таких селекций. Руководство лагеря не хочет лишних потерь среди рабочей силы, но оно не намерено «кормить» доходяг. Решение о жизни и смерти принималось чуть ли не за секунду и, как и многое в лагере, часто зависело от случая.

Примо описывает десять решающих дней после того, как нацисты вынуждены были оставить Освенцим из-за наступления советских войск. Тех, кто мог ходить, немцы угнали с собой, а больные заключённые остались в опустевшем лагере без воды, еды и тепла. Выжить в таких условиях было крайне трудно, но Примо описывает один трогательный случай - пример возрождающегося гуманизма.

Когда было заделано выбитое окно и в печке заплясал огонь, мы вздохнули с облечением. Товаровский (франко-польский еврей, двадцать три года, диагноз: тиф) предложил, чтобы каждый выделил нам троим за работу по кусочку хлеба из своих запасов, и все как один согласились. Ещё вчера такое предложение прозвучало бы просто невероятно. Лагерный закон, гласивший: «Съешь свой хлеб, а если удастся — и хлеб соседа», исключал такое понятие, как благодарность. Теперь же и вправду можно было поверить, что лагерь умер. С первого за всё время проявления гуманности начинался новый отсчет: оставшиеся в живых хефтлинги стали снова превращаться в людей.

Как только державшая их в своих тисках человеконенавистническая власть рухнула, люди вновь стали превращаться в людей.

Рисунок Эллы Либерман-Шибер

Книгу мне было читать эмоционально тяжело, хотя вначале Леви и пытается слегка приободрить читателя.

Мне повезло: я был депортирован в Освенцим только в сорок четвертом году — уже после того, как немецкие власти, учитывая всё возрастающую нехватку рабочих рук, решили увеличить среднюю продолжительность жизни обречённых на уничтожение узников, ощутимо улучшив условия их существования и временно прекратив бесконтрольные убийства.

Стивен Пинкер - когнитивный психолог и автор научно-популярных книг – пишет в «The Better Angels of Our Nature: Why Violence Has Declined» Steven Pinker , что количество мирных жителей, убитых в средние века крестоносцами на Востоке, учитывая общее число жителей земного шара в ту эпоху, можно сопоставить с количеством жертв Холокоста. Такое сравнение чем-то мне не нравится, и дело даже не в том, что если посчитать жертв нацизма самых разных национальностей, получится гораздо более высокая цифра. Меня смущает не статистика, а её интерпретация. В некотором роде подразумевается, что нет качественной разницы в жестокостях, порождаемых человеком на протяжении всей истории… Я достаточно много читаю документальных текстов. Практически каждый исторический период повествует о человеческих трагедиях, но происходящее в сравнительно далёком прошлом редко трогает по-настоящему. Оно не захватывают меня эмоционально не потому, что я не стараюсь понять персонажей, а как раз наоборот. Попытка, всегда лишь отчасти успешная, разобраться в психологии, мотивах и взглядах человека, скажем XVII века, приводит к тому, что я понимаю, что его мировосприятие во многих аспектах далеко от привычного и понятного мне. Что-то может шокировать, что-то вызывать уважение, но я не могу примерить к себе видение мира этого условного человека XVII века. Чем больше я знакомлюсь с подробностями, тем очевиднее для меня этот разрыв. Следовательно, жестокости и несправедливости той эпохи остаются событиями из немного другой реальности... Иногда говорят, что многие не особенно любят литературу, созданную до XIX века, так как не могут её прочувствовать. Переживания и мотивы людей тогда слишком отличались, тогда как начиная с XIX века ситуация начала быстро меняться. Действительно, на многие вещи люди начали смотреть в близком нам ключе именно в этом столетии. К примеру, сложились современные нам основы семьи как союза между двумя людьми и отношения к детям, которых до этого воспринимали просто как маленьких взрослых (это, конечно, упрощение, но тем не менее). Таким образом события XX века не только близки от нас во временной плоскости, но и психология живших в то время людей нам в целом понятна. Именно поэтому мне каждый раз по-новому больно читать о зверствах, творимых людьми, условные письма и дневники которых мне понятны, чьи страхи, надежды, чувства к друзьям и любимым я могу с лёгкостью представить. Вдвойне страшно, что ужасные преступления совершали и оправдывали люди, с которыми мы сегодня можем себя соотнести в психологическом плане. Именно это пугает. Самые обычные люди, не какие-то персонажи далёкого прошлого с их часто непонятными нам представлениями о «чести» и «бесчестье», о «добре» и «зле», способны создавать абсолютное зло и превращать жизнь миллионов не причинивших им вреда людей в кошмар... Нацисты были обычными людьми, вероятно, желавшими добра своей стране в том извращённом смысле, в каком они его понимали. Вначале они, возможно, сами не знали или не хотели знать, к чему и в каких масштабах в итоге приведёт их идеология. Описывая свой опыт, Примо задаётся вопросом, а нужны ли такие книги? Безусловно. Как бы ни было трудно читать про концентрационные лагеря, неважно кем, где и когда созданные, иногда нужно это делать, чтобы напомнить себе новейшую историю. Большинство мыслящих людей сегодня знает об этом достаточно, но пройдут десятилетия, века... Какой-нибудь умник решит пересмотреть историю, подойти к ней, так сказать, с нового угла. В ход могут пойти аргументы наподобие тех, которые любят некоторые современные ревизионисты: «историю пишут победители», «это слишком ужасно, чтобы быть правдой», «враждебная пропаганда постоянно пыталась очернить Третий рейх». Познакомившись с работой этого умника, кто-нибудь найдёт в речах Гитлера слова о миролюбии и нежелании войны и сделает на этом акцент, а расовую ненависть постарается представить как устаревшее понятие и распространённое заблуждение рассматриваемой эпохи... Конечно, относительно тех событий сохранились фотографии, остались ставшие музеем лагерные постройки, да и античеловеческий характер нацистской идеологии налицо, но в любом случае каждое свидетельство очевидцев ценно.

О чём думала Европа, уничтожая своих патриотов? Книгу написал по своим воспоминаниям итальянский еврей, попавший в концлагерь. Безумная система была устроена фашистами специально так, чтобы уничтожить человеческое достоинство каторжных. Дабы стереть с лица земли не арийцев, и не самообманывайтесь! Это не первая моя книга о подобном. Воспоминания о концентрационных лагерях могут иметь эмоциональную окраску, описывать ощущения и чувства -- Примо же обошелся с нами холодно и по-мужски. Это -- сухой сюжет о сломанных жизнях, это и омерзительная, но в то же время полезная брошюра по выживанию в кошмарном аду. О чем думают и мечтают узники? О еде, блюдах, трапезе, завтраке, ужине, обеде, яствах, жратве -- их желудки днем и ночью мучают хозяев памятью. Когда голоден -- все страсти притупляются. На другие мечты сил не остается. Скудные воспоминания греют их, но жидкая вонючая баланда с червивыми фасолинами (о, счастье!) на дне -- греют надежнее и лучше. Примо рассказывает, этот химик, что ни разу не видел среди выживших лучших людей -- хорошие, добросовестные и умные погибали в концлагерях. Остались и выжили только беспринципные, жулики, гомосексуалисты, хитрецы, бандюги, менялы -- в общем те, кто умел обменять что-то на другое, крутиться, отлынивать, подлизаться, настучать, подставить, обобрать и т.д. Интеллигенты, принципиальные, добрые, сострадательные, честные, совестливые и исполнительные -- сгинули на каторге, в болезнях, в печах. И как немцам все-таки промыли мозги на Родине -- парням в академиях и колледжах, детям в школах и гитлерюгенде, девушкам -- в специальных женских училищах и университетах. В голову запало, как эти чистенькие немочки обсуждали предстоящие гуляния на христианские праздники -- лаборантки в химлабораториях концлагеря презрительно фыркали и восклицали о гадкости и низости вонючих жидов, что сновали униженными и лишенными всего тенями. Идите на каникулы, пока у вас под откормленными боками творится ад на земле для таких же людей как вы, ведь "недочеловеков" не бывает, разве что вас, фашистов. Абсолютное обесценивание -- немцы сумели смешать умерщвление и бюрократию. Естественные людские потребности, требующие укрытия -- выставлялись на обозрение. К примеру -- наличие дизентерии с гордостью демонстрировалось перед санитарами в тазик, причем на выделенные секунды. Некий вид спорта. Притом, коллективный. Нет доказательства -- нет санчасти. А там похлебка погуще... Они жили, как роженицы в родильном зале -- в муках и голые, готовые в любой момент скинуть с себя рубаху и демонстрировать властедержателю все, что имеют от природы, дабы те дали пожить еще один день. Дохли, как мухи. И старые, полумертвые старались идти молодцом солдатской выправкой перед жестокими офицерами ежедневно по утрам, в морозы -- те сухо отмечались в списках, возомнившие себя десницей судьбы. Если абсолютно голый узник имел уставший вид -- в печку на утилизацию. Частенько в конвеере ошибались -- в печь посылали и еще имеющих остатки жизненных сил, Примо описывал эмоции приговоренных (знакомых и нет) перед отправкой на смерть, но честно признавался, что остальным абсолютно не было дела до обреченных. Ведь главное -- сегодня удача улыбнулась и его пронесло! Знаете, поделюсь с вами одной стоящей вещицей. Пророк Мухаммад говорил об обитателях ада из его далекого будущего, и я применяю это сообщение на офицеров вермахта -- помню этот хадис очень хорошо и процитирую: "вид обитателей Огня не вижу я (ныне среди членов моей общины): расхаживающих среди униженных высокомерных мужчин с плетьми, которые подобны бычьим хвостам и которыми они избивают людей." Эти расплывчатые видения: офицеры с плетьми не напоминают ли вам этих самых истязателей тел и душ, семей, родов и наций? Жаль, что пророк не видел массовые расстрелы, погромы, рвы и печи. Ладно, дальше о книге: Примо различал менталитеты, что итальянцы -- другие, французы -- другие, и что все они, узники, боялись узников из греков. Те были беспринципными пройдохами, имеющими средиземноморскую хватку и держались мафией, умеющей обдирать и запугивать простофиль. Между самими узниками была настоящая вселенная со своими законами: не умеешь вертеться -- подохнешь. Они научились многому -- не самопожертвовать, воровать у ближнего, прятать вшивое тряпье и котелок меж ног, пока умываешься грязной жижей (свои же своруют). Впечатления отменные, совет-- читать. Это познавательно. Особенно тем, кто с Луны свалился -- некоторые сегодня совсем не знают, зачем "добрые образованные", спасители от "сталинского произвола", "передовые во всем" "немцы с ангельскими чертами лиц" из "лучших побуждений" ступали по Европе и России своей дикой, хищной и грязной поступью, которая распространяла коричневую чуму и сеяла ужас, муки, голод и недостойную человека примитивную и дурную смерть.

Цитата:

У нас есть неискоренимая привычка видеть в каждом событии особый смысл или знак.

Впечатление: Книги, которые бередят мою душонку. Вот казалось бы, сколько же живых историй о концлагерях я уже прочитала и кажется, что уже ничего нового не найду для себя, но что не книга, то новое открытие. С каждым разом убеждаюсь, что это такой ужас, который никому, никогда не пожелаешь. Насколько люди могут быть гнилыми, безжалостными, циничными, больными, а другие, такие беззащитные и подавленные. Но это про реальность. Книга хорошая, небольшая и в ней появились новые истории. Лагерные ИСТОИИ заключённых. Истории выживания, тех, кто просто должен был жить своей жизнью, но оказался там, за чертой. Страшно.

О чем книга: Примо Леви рассказывает свою историю пребывания в концлагере Освенцим. Свою историю выживания.

Читатьне читать: читать