Цитаты из книги Очень-очень особенный детектив

Говорят, что если вопить без перерыва восемь лет, семь месяцев и шесть дней, то затраченной энергии хватит на то, чтобы сварить чашечку кофе.

Я придумываю новые единицы длины, веса, расстояния. В моём мире они иные. Пусть я мечтатель, но от этого не перестаю быть реалистом и изобретаю собственные законы физики с высоты собственных фантазий.

Раз уж меня увольняют по причине моего дебилизма, этим я и воспользуюсь.

На второй моей работе никто не выставляет меня напоказ и не пытается заработать на моей внешности, хотя я и на Рашида не обижаюсь, он ведь это не со зла, а по глупости.

Черный смокинг, белая сорочка и черный галстук — я надел свой самый лучший костюм. Джеймс Бонд обычно поддевает вниз еще гидрокостюм, но я решил, что при данных обстоятельствах в нем нет необходимости.

Всегда первыми уходят лучшие. Может, потому, что после смерти наступает чудесная жизнь и они заслужили ее раньше нас?

Я все думаю: неужели китайским туристам никогда не приходило в голову, что сувениры, которые они покупают у нас в Париже, сделаны у них, в Китае?

Раньше, бывало, я просыпался воскресным утром в половине седьмого, хотя и не работал в этот день, — исключительно ради удовольствия сказать самому себе: ну вот, на работу идти не надо, и ты не обязан так рано вставать. Проблема в том, что после этого я никак не мог снова заснуть и поневоле бродил по темным коридорам спящего дома, как призрак старого аристократа по своему фамильному замку.

Я часто слышу, что папа так называет нашу маму. Красиво. Он говорит, что мама для него — единственная неподвижная точка Вселенной. И я говорю то же самое, когда мне хочется отогнать мысль, что в нашем мире нет ничего постоянного: все течет и все изменяется.

Ее улыбки для меня — маяки во время бурь. Ее улыбки — доказательство, что она любит меня всем сердцем. И от этого я чувствую себя счастливым.

Пойду-ка я домой. Больше меня все равно нигде не ждут.

А нашел я это на сороковой странице. Большинство людей ограничиваются результатами первой страницы, но они очень удивились бы тому, что можно прочесть на остальных. Чем дальше — тем интереснее: находишь такое, чего никто не знает. И, как видно, не хочет знать. А ты роешься, как старьевщик, который раньше всех пришел на блошиный рынок и нашел сокровище.

Когда она, глядя на меня глазами, полными слез, меня обнимает — то кажется беззащитной принцессой. Но стоит освободиться от ее объятий, как я понимаю, что побывал в тисках мощного гидравлического пресса весом в пару тонн, и удивляюсь, что ребра у меня целы.

Скверно устроена жизнь. Всегда первыми уходят лучшие. Может, потому, что после смерти наступает чудесная жизнь и они заслужили её раньше нас?

Шкаф, в который я запер на ключ свои тетрадки, никто не открывал. Я приклеил слюной между створками волосок, и он на месте. Я и это почерпнул из фильма. А говорят, что телевидение отупляет!

Так вот кто это был — Феликс Эмиль Борель! Французский математик в 1913 году в работе «Статистическая механика и необратимость» сослался на теорему о бесконечных обезьянах, напомнив об итоге их работы. Суть этой теоремы сводится к следующему: если тысячи обезьян будут произвольно колотить по клавишам тысяч пишущих машинок неопределенно долгое время, то в конце концов они обязательно напишут «Гамлета».

Вот, как оно бывает: иногда уверен, что знаешь все доподлинно, а потом оказывается, что на самом деле все было совсем по-другому.

...я до сих пор живу с родителями, так что не плачу за жилье, хотя время от времени я маме с папой помогаю. Мне уже тридцать, но они держат меня при себе — говорят, что хотят как можно лучше научить меня самостоятельности. По мне, так это парадокс.

Вот, как оно бывает: иногда уверен, что знаешь все доподлинно, а потом оказывается, что на самом деле все было совсем по-другому.

Есть много занятий поинтереснее, чем сетовать на судьбу.