Клоун Шалимар

— Пачхигам, — произнесла она так, будто это слово имело магическую силу, будто один его звук мог отвалить камень, закрывающий вход в полную сокровищ пещеру, где ее мать сияла и переливалась, как похищенный золотой слиток

Отец утверждал, будто объяснение тому, что мы неспособны понять самостоятельно, нам может дать мир природы, скажем холодный солнечный блик на мерзлой сосне, музыка воды, всплеск весла на озере, полет птицы, величие горных ликов, тишь безмолвия. Нам подарена жизнь, и нам надлежит принять как данность ее непостижимость и радоваться тому, что доступно зрению, памяти и уму.

Возможно, отец был прав: он любил говорить, что на самом деле трагедия человеческой жизни заключается в неспособности до конца осознать собственное бытие; оно утекает меж пальцев, и с возрастом это осознание дается все труднее.

Когда он был маленький, отец мог отыскать птичку в любой части его тела. Стоило Абдулле поцеловать щечку Номана, живот или коленку, и мальчик слышал, как в том самом месте, которого коснулись морщинистые губы отца, начинала щебетать птичка

То, что произошло в Пачхигаме, мы не будем, не должны описывать здесь во всех подробностях: жестокость есть жестокость, беспредел он и есть беспредел. Есть вещи, которые нельзя рассматривать в упор невооруженным глазом, как нельзя смотреть на яркое солнце — ослепнешь.

Говорите, что сейчас не то время, чтобы думать об искусстве? Что, собственно, вы имеете в виду? И когда, если не теперь?