Тихий Дон. Том I

- и хутор прижух в поганеньком выжиданьице

- Не лазоревым алым цветом, а собачьей бесилой, дурнопьяном придорожным цветет поздняя бабья любовь.

Плохая воля все-таки лучше хорошей тюрьмы.

Москва-она слезам не дюже верит. Живы будем - ишо наживем, - уговаривал гундосый старик приятеля.

....И в кого он такой кобелина выродился? Неужели в меня? Пантелей Прокофьевич перестал отёсывать топором березовый ствол на дрожину, поглядел на сутулую спину уходившего сынки и, наскоро порывшись в памяти, вспомнил, каким сам был смолоду, решил: «В меня чертяка! Ажник превзошёл отца, сучий хвост! Побить бы его, чтобы сызнова не начинал морочить Аксинье голову, не заводил смятение промеж семьёй. Да как его побить-то?»

С сильными не борись, а с богатыми не судись, а вы и сильные и богатые.

Русский человек не может без веры.

Был тот предночной час, когда стираются очертания, линии, краски, расстояние; когда ещё дневной свет путается, неразрывно сцепившись, с ночным, и всё кажется нереальным, сказочным, зыбким; и даже запахи в этот час, утрачивая резкость, имеют свои особые, затушёванные оттенки.

... дружеское общение с людьми необходимо, иначе зачерствеешь, как солдатский сухарь…

В бою убить врага — святое дело. За каждого убитого скащивает тебе Бог один грех, тоже как и за змею. Животную без потребы нельзя губить — телка, скажем, или ишо что, — а человека унистожай. Поганый он, человек… Нечисть, смердит на земле, живёт вроде гриба-поганки.

Входящее в уста не оскверняет.

Сеющий ветер пожнет бурю.

Люди, нюхавшие запах пороха, ослеплённые и оглушённые происходившим, жили стремительно и жадно, одним нынешним днём.

Вырвать надо такое сердце, какое тебя слухаться не будет.

"Человек - он не скотина, ко всему привыкает."

Следить и доносить уже начинают, на этом строится новая власть.

- Притопчем? - спросил казак помоложе, когда могила сровнялась с
краями.

• Не надо, пущай так, - вздохнул другой. - Затрубят ангелы на Страшный

"Под Глубокой бой помнишь? Помнишь, как офицеров стреляли... По твоему
приказу стреляли! А? Теперича тебе отрыгивается! Ну, не тужи!"

- Мочись под себя, сердяга. За ночь шароваров не износишь, а на зорьке
и в мокрых в царство небесное пустят...

Он не слышал слов, срывавшихся с ее губ: они были невнятны,
перебивались чьей-то чужой речью, смехом, но по блеску зрачков, по трепету
выгнутых ресниц догадывался, о чем она говорит.