Как мы читаем. Заметки, записки, посты о современной литературе

Для многих людей поэзия – то, что написано в столбик. И тот факт, что на выступления Астаховой приходят учителя и филологи, показывает, что и гуманитарии подчас не отличают божий дар от яичницы. Но, вопреки Непогодину, это совсем не значит, что Астахова нам нужнее Чухонцева.
Просто большому поэту не нужна большая аудитория. Он говорит не с ней, а с немногими себе подобными, чаще всего – с умершими поэтами, поддерживая беседу на высоком уровне лимба. Когда-то было слово, словом был Бог. Поэт отозвался на божье слово, а на слово поэта отозвался другой поэт, порождая бесконечный диалог. У этого диалога не может быть моря слушателей. Но именно его существование обеспечивает работу нижнего уровня – приземленного разговора Астаховых и общества. Конечно, не может не напрячь то, что обществу сегодня понятен только такой примитивный язык. Но это не повод, чтобы меряться тиражами и аудиториями. В свое время безголосая оперная певица Флоренс Фостер Дженкинс собирала огромные залы. Сегодня никому и в голову не приходит сравнивать ее с Марией Каллас.

Интерес к другому человеку и чужой культуре – это основа развития общества, интерес к чужому слову – любой поэзии. В XVIII веке русский поэт не считался поэтом, если не знал иностранного языка настолько, чтобы переводить другого (современного или античного, не важно) поэта. XVIII век, Карл! Ни Интернета, ни мобильников, ни университетов. Ломоносов носит парик. Книгу везут на лошадях по почте месяц. И это при цензурных препонах. Однако все эти громоздкие и нечитабельные, как нам кажется, поэты прошлого – Кантемир, Сумароков, Костров, Фонвизин – прекрасно знали все, что выходило из-под пера их современников на французском, немецком или английском. Они шли в ногу с мировой современной практикой, ну или хотя бы старались. Золотой XIХ век просто подхватил и развил эту традицию. В стихах Вяземского, Батюшкова, Жуковского слышны отголоски всей поэзии от Античности до Просвещения. В стихах Пушкина мировая поэзия вообще переплавляется в новое слово. Серебряный век – эхо европейской поэзии, и какое мощное! 20-е годы – еще один короткой век русской свободы, и литература снова вровень со всемирной. Фрагменты «Улисса» переводят всего несколько лет спустя после выхода романа. То же повторяется и в другой короткий век, в конце 80-х – начале 90-х. Один из самых больших читательских спросов в то время – у журнала «Иностранная литература». 1989-й год, публикация «Улисса» как символ преодоленного отставания. Ну и что, что 60 лет запретов, гонений и цензуры. Русская литература – машина времени. В условиях свободного общества она может догнать общемировую, в этом я не сомневаюсь – я это видел.

Изоляция убивает не только экономику, она делает культуру провинциальной. Не Умберто Эко, а Водолазкин. Не Пинчон, а Пелевин. «Литературу для бедных» производят целые литературные фабрики. Принцип сериала: каждый день новая серия. Когда я открываю эти романы, мне кажется, они написаны одним человеком. Быть провинциалом и на обочине – комфортно. Не нужно каждый раз вытаскивать себя за волосы. Но как быть в литературной провинции писателю, который ставит перед собой другие цели? Чем и как противостоять литературным дельцам и эстетической пошлости? Самообразованием. Открытостью внешнему миру, которая на самом деле только глубже погружает в себя. Есть Интернет и открыты границы, что еще нужно? Побольше путешествовать, и в пространстве, и во времени – поэт, с которым ты живешь, может оказаться в другом столетии. Побольше читать других, чужих и непохожих, искать у других незнакомое. Литература – это познавать, а не развлекаться и убивать время. Не думать, что пропустишь что-то важное, что отстанешь от литературного паровоза – это не паровоз, а ярмарочная карусель, и она идет по кругу. Быть отщепенцем – нормальное состояние для пишущего в эпоху распада и пошлости.

Лично меня изумляет вновь проснувшееся стремление сделать из нас одинаковые винтики, которые бы говорили на одном языке, исповедовали одну веру, одинаково одевались, одинаково голосовали, причем не по существующему, а по искусственно верстаемому канону. Но приведение к одному знаменателю затирает яркие оттенки в социуме. Красное, зеленое, белое, черное становятся одинаково серым. И все книжки про них, от «Мы» и «1984» до «Пятидесяти оттенков серого», уже написаны. Да и помним мы, чем и как быстро такая серость кончается. Больше не хочется.

И вот тут, в принципе, можно и нужно оглядываться на соседей. В последние полвека несущими колоннами, скажем так, премиального мейнстрима во всем мире служат исторический и остросоциальный романы, роман взросления и интеллектуальная фантастика, в такт которым разнообразно развивается нон-фикшн. У нас же грех (и поздно) жаловаться лишь на первую из составляющих. Хруст французской булки, проклятый Сталин, эхо Отечественной и подмороженная «оттепель» заняли едва ли не все пространство, не отъеденное бульварным чтивом. От него, от дамских романов, скверных детективов и низкосортной фантастики читатель давно устал – но к так называемой большой литературе массово так и не привалился.