Аналитическое искусство. Сделанные картины

Не приходится после этого удивляться, что Филонов так-таки и не отразил никаких положительных форм жизни мелкого буржуа, которые нес с собою «урбанизм». Выразитель психоидеологии выбитого из старых, привычных форм жизни мелкого буржуа, не заметил Филонов ни начал организованности, которые, в силу присущей ей четкости работы, вносила машина во весь строй городской жизни, ни (что особенно показательно) процесса роста рабочего класса, развития его сплоченности, сознательности, революционной целеустремленности. Не отразил он и того грандиозного сдвига в сторону социализации жизни, который произвел пролетариат уже после Октябрьской революции. Три вещи сделаны Филоновым на тему «Понятие — смотреть и видеть».

Но сам он «смотрел» и «не видел» того, что свершалось вокруг.

Его «Пропагандист», исполненный в 1924/25 г., какой-то запоздалый отголосок дореволюционного времени. Пропагандистская работа сейчас отнюдь не носит такого «подпольного» характера, она широко и хорошо поставлена, художник, видимо, совсем с ней не знаком. «Улица» воспринята чуждым рабочей психологии взглядом, подмечающим лишь отрицательные стороны в советском быту (пивная). «Семейный портрет» — работа 1924 г. — рисует «пасхальный стол». А отражения моментов социалистических в советском строительстве он «не видит», реагирует только на «теневые».

Во имя чего же, спрашивается, устроил Русский музей выставку этого художника, раз творчество его глубоко индивидуалистично и по всей своей установке чуждо мировосприятию пролетариата, насыщено глубоко буржуазными тенденциями? Не правильнее ли было бы не выпячивать такого художника, а, наоборот, обмолчать его? Пусть его там, где-то в стороне от общего строительства, путается себе в своих досужих измышлениях.

В темном царстве Аида, в холодной обители мертвых, проклятый за неведомую вину, Сизиф царь и строитель Коринфа вздымает черную глыбу камня на обледенелую скалистую вершину мрачной горы.

Под ледяным ветром, среди скал и обрывов, вершит он свой страшный труд - целеустремленный и бесцельный, обагряя путь кровью растерзанных рук.

От своего проклятия и отчаяния заслоняется он бесконечностью своего труда, заслоняется огромной и непомерной тяжестью черного камня.

Уходит в страдание от страдания.

Напрягая последние силы все ближе и ближе к вершине поднимает Сизиф черную глыбу.

Но за шаг до вершины, до завершающего усилия, задает он себе вопрос, безответный вопрос.

«Зачем? Во имя чего? Какая цель у цели?»

Он спрашивает у мертвого Бога, у молчащего мира, у самого себя. Нет ответа. Бог безмолвен, мир враждебен, непонятен человек сам себе. На пустынной ледяной вершине нагонит Сизифа прошлое. Нагонит его отчаяние и одиночество такое же, как везде.

В холодном ужасе слышит Сизиф молчание мертвую безответность мира.

Ослабевают на миг усилия, опускаются руки.

Срывается глыба.

Рушится по пути, пройденному с таким трудом.

И снова возьмется Сизиф царь и герой за мертвый свой труд, снова вступит на окровавленный путь.

Если черный камень изотрется в пути.

Если рухнет гора, раздавленная трудом веков.

Если боги забудут.

Ничего не забудет Сизиф.

Из обломков разрушенных скал отчаяния и одиночества он выстроит новую гору и вырубит новый черный камень. И снова на страшном своем пути, за шаг до вершины, он спросит мертвого, молчащего, отвернувшегося от него Бога.

Бог мертв для отчаявшегося до конца.

Но за горькое право вопрошать мертвого Бога, за осознание безнадежности и безответственности Сизиф отдает все. И труд, и страдание труда и его завершение.

Холодная твердость безнадежности подлинность бытия.

Бессильны годы и люди перед человеком, из глубины отчаяния и одиночества черпающим силу отчаяния и горькую безответную мудрость.

Там, где Сизифов труд, нет воли богов.

Гордость отчаяния и одиночества. Сознание враждебности мира, бесстрашное принятие НИЧТО — бытие человека.

Не о величии рока, как в древнем мифе, о величии человека говорит нам создание современного живописца.

О человеке, противостоящем судьбе.