Ülestähendusi põranda alt

– Мне не дают… Я не могу быть… добрым! – едва проговорил я.

И слез давешних, которых перед тобой я, как пристыженная баба, не мог удержать, никогда тебе не прощу!

Власти, власти мне надо было тогда, игры было надо, слез твоих надо было добиться, унижения, истерики твоей – вот чего надо мне было тогда!

Даже мое сердце заныло от жалости на ее неумелость и ненужную прямоту.

– Hет, нет, не думай чего нибудь! – вскричал я, увидев, что она вдруг покраснела, – я не стыжусь моей бедности… Hапротив, я гордо смотрю на мою бедность. Я беден, но благороден… Можно быть бедным и благородным, – бормотал я.

Hо все равно; я уверен, что она всю жизнь его хранила бы как драгоценность, как гордость свою и свое оправдание, и вот теперь сама в такую минуту вспомнила и принесла это письмо, чтоб наивно погордиться передо мной, восстановить себя в моих глазах, чтоб и я видел, чтоб и я похвалил. Я ничего не сказал, пожал ей руку и вышел. Мне так хотелось уйти…

Давно уже предчувствовал я, что перевернул всю ее душу и разбил ее сердце, и, чем больше я удостоверялся в том, тем больше желал поскорее и как можно сильнее достигнуть цели. Игра, игра увлекла меня; впрочем, не одна игра…

Любовь свою на поругание всякому пьянице отдаешь! Любовь! – да ведь это все, да ведь это алмаз, девичье сокровище, любовь то! Ведь чтоб заслужить эту любовь, иной готов душу положить, на смерть пойти. А во что твоя любовь теперь ценится?Ты вся куплена, вся целиком, и зачем уж тут любви добиваться, когда и без любви все возможно. Да ведь обиды сильнее для девушки нет, понимаешь ли ты?

Подумать про тебя что нибудь нечистое не осмелился бы.

– Когда нибудь да умрешь же, и так же точно умрешь, как давешняя покойница. Это была… тоже девушка одна… В чахотке померла.
– Девка в больнице бы померла… (Она уж об этом знает, подумал я, – и сказала: девка, а не девушка).

Hаконец на моих дрянных стенных часишках прошипело пять.

Hо кончалась полоса моего развратика, и мне становилось ужасно тошно.

не разврат, а развратишко.

Я хоть и сказал, что завидую нормальному человеку до последней желчи, но на таких условиях, в каких я вижу его, не хочу им быть (хотя все таки не перестану ему завидовать. Hет, нет, подполье во всяком случае выгоднее!)

я давеча сам хрустальное здание отверг, единственно по той причине, что его нельзя будет языком подразнить.

Hу с, вот от этих то кровавых обид, вот от этих то насмешек, неизвестно чьих, и начинается наконец наслаждение, доходящее иногда до высшего сладострастия.

– Ха ха ха! да вы после этого и в зубной боли отыщете наслаждение! – вскрикнете вы со смехом.
– А что ж? и в зубной боли есть наслаждение, – отвечу я.

Я ненавидел их ужасно, хотя, пожалуй, был их же хуже. Они мне тем же платили и не скрывали своего ко мне омерзения. Но я уже не желал их любви; напротив, я постоянно жаждал их унижения.

…все они начали помаленьку понимать, что я уже читал такие книги, которых они не могли читать, и понимал такие вещи (не входившие в состав нашего специального курса), о которых они и не слыхивали. Дико и насмешливо смотрели они на это, но нравственно подчинялись, тем более что даже учителя обращали на меня внимание по этому поводу. Насмешки прекратились, но осталась неприязнь, и установились холодные, натянутые отношения.