Пьяный корабль

Очарованье телу и уму,
И все усилья ни к чему.

И вот Поэт твердит, что ты при звёздах ночью
Сбираешь свой букет в волнах, как в цветнике.
И что Офелию он увидал воочью
Огромной лилией, плывущей по реке.

Мир — плут и злодей:
Поверь мне, едва ли
Он стоит твоей
Заветной печали!

О, были неспроста шторма со мной любезны!
Как пробка легкая, плясал я десять дней
Над гекатомбою беснующейся бездны,
Забыв о глупости береговых огней.

Сообщника в очках припомнил он, быть может...
Над императором сигарный вьется дым:
Так над Сен-Клу парил он облачком седым.

Влюблен по август ты, одною ей живешь!
Влюблен. Твои стихи ей кажутся смешными.
Уходят все твои друзья: ты слишком пошл.
Но вот ты получил записку от любимой.
В тот вечер вновь в кафе, где одуряет свет,
Ты появляешься, чтоб выпить пива, чаю...
Едва ль серьезен кто, когда семнадцать лет
И рядом есть бульвар, где липы расцветают.

Но я молчу в ответ, а сам смотрю опять —
Вот локон, завиток, вот сахарная шея...
И спины дивные пытаюсь угадать,
Там, под накидками, от храбрости шалея.

Он молится, сопя и волосы ероша...
А что же наш Злодей? Хвать шмотки — и привет!
И вот святой Тартюф до самых пят раздет!

Возмездие!.. Сутана разорвано по швам,
И четки длинные, под стать его грехам,
Рассыпались, гремя... Как побледнел святоша!

Любовь, свобода, свет! От них нам нет защиты;
Ты, синеокая, прозрела в страшном сне;
Пыталась молча ты бежать от жуткой свиты
И таяла, как снег, в безжалостном огне.

«Я знаю суть вещей», — теперь твердит несчастный.
А сам он слеп и глух, бессильный и бесстрастный;
Нет более богов, стал богом человек,
Но без любви сей бог — калека из калек.
Когда бы приникал к сосцам твоим, Кибела,
Как прежде, человек, чтоб кровь его кипела,
Когда бы до сих пор ему была мила
Астарта нежная, которая всплыла,
Свой розовый пупок явив средь пены белой,
Благоухая там, где море голубело,
И, черноокая, торжествовала впредь,
По-солонимому сердца заставив петь.

Все вдаль, не думая, не говоря ни слова,
Но чувствуя любовь, растущую в груди,
Без цели, как цыган, впивая все, что ново,
С Природою вдвоем, как с женщиной, идти.

И снова малыши заснули в тишине,
Но, безутешные, не плачут ли во сне?
Дышать им тяжело, у них распухли веки;
Сердечко детское не заживет вовек.
Но ангел осушить им слезы поспешил
И в этом тяжком сне отрадный сон внушил;
Такой отрадный сон, что губы трепетали.

Ведомо ли мне, что такое природа? И кто таков я сам? — Довольно слов. Я хорошо мертвецов в собственном брюхе. Крики, гром барабана, пляс, пляс! Не хочу думать о том часе, когда, с прибытием белых, меня поглотит небытие.

Нет, ты неподвластна
Молве ежечасной.
Пустой суете!
Лети же, лети...

И наконец — о счастье, о торжество разума! — я сорвал с неба черную лазурь и зажил подобно золотой искре вселенского света. От радости я напустил на себя донельзя шутовской и дурашливый вид

Каждый овощ, каждый плод
Жадно ждет ножа и вилки,
А паук в щели жует
Исключительно фиалки.

На что же я способен? Я знаю, что такое труд, знаю, как медлительна наука. Пусть же молитва мчится всякадь, пусть громыхает свет... Я вижу это воочию. В общем, все просто и ясно; обойдутся и без меня. Как и у многих других, у меня есть долг, и я буду горд, если не изменяю ему.

Труд человеческий! Это взрыв, временами озаряющий мою бездну.