Шторм

Фалк смог оторваться от трубки, лишь когда гудки заполнили его голову. Именно сейчас в этой какофонии он осознал, что возненавидел отца с первого удара, и эта ненависть до сих пор жила в нем. Отец не только украл у него детство, он отобрал и значительный кусок взрослой жизни. Фалк почувствовал, как подкатывают слезы, и, даже понимая, что, дав им пролиться, в очередной раз окажется проигравшим, не смог их сдержать.

— Мы, люди, забавно устроены, — сказал он наконец. — Я думаю, его мучает совесть за то, что он не отправился на дно. Народ вокруг очень подозрительный, все спрашивают и вынюхивают. Так что сделаем так. Думаю, вам стоит забыть об этом крушении. Те, кто помнит ту ночь, скоро помрут, а новому поколению эта старая история интересна так же, как жизнь во времена оккупации. Дела старых дней.

— Я подумала, может, завтра.

— Завтра?

— Ты нужен Иоакиму.

— Я всю ночь буду на розыске.

— И что?

— Без сна.

— На пенсии выспишься.

— Нашли что-нибудь? — спросил инспектор.

— Грязь и хлам.

— И вы понятия не имеете, где он мог спрятаться?

— Он ночной бродяга. Люди постоянно видят его на улицах после наступления темноты.

Из гостиной раздавался рычащий голос отца и иногда успокаивающие слова матери. Она слишком хорошо знала, что такое побои и отвержение, и знала, что от напоминаний о том, кто именно кормит семью, легче не становится. Долгие дни на рыболовных шхунах не могли оправдать побои. Никогда.

– Что-нибудь выпьете? Правда, готовлю я в темноте, так что не могу гарантировать, что именно попадёт в вашу чашку.

Знаете, всегда найдётся тот, кто воспользуется чужими недостатками.

Отцы-садисты зачастую мастера прятать свои злодеяния. Даже в слепой ярости внутренний голос шепчет им, что нужно бить только там, где синяков не будет видно. И при всех обстоятельствах они внимательно следят за тем, чтобы казаться любящими и заботливыми.

Не так уж просто жить, когда тебе за девяносто.