The Guest Book

Если бы ему удалось выразить все это в песне – этот дым, эти разговоры летним вечером, темные деревянные стены таверны над разгоряченными, покрасневшими лицами. Один из мужчин с закатанными рукавами что-то доказывал, размахивая сигаретой. Содружество. Один голос, чистый и красивый тенор, потом еще один; они сплетались и расплетались. Третий голос, выше на треть тона, птицей порхал на ветвях первых двух. Затем четвертый. А капелла. Люди легко соединялись и распадались, но были устойчивы и сильны – все было возможно, все летело на крыльях песни. Если бы песня смогла все это, смогла бы тебя увлечь, заставляя остановиться и слушать, передала бы сплетение и соединение нитей и эта серебряная дорожка, эти десять аккордов, где сливаются все голоса, все ноты, протянулась бы к одному такту, потом к другому, превращаясь в широкую милю звука, несущуюся на этих тактах вперед, – тогда все действительно стало бы возможным, как это казалось Моссу в последние дни. В последние дни страна висела неподвижно, затаив дыхание, словно ныряльщик в высшей точке своего полета. Это была бы песня для Америки – для нынешней, настоящего момента, – и он почти слышал ноты в своей голове.

Почти. Двухударное слово.

– Но неверно думать, будто новости происходят где-то в другом месте. С другими людьми. Новости – это всегда о вас. Вы просто должны поставить себя на их место. Должны понять, как… вы должны быть бдительны.

– Миссис Хоффман, у нас есть законы, которые защищают слабых. – Миссис Лоуэлл не собиралась сдаваться.

– Защищают. – Эльза помолчала, пристально глядя на пожилую женщину. Потом продолжила, и голос ее звучал тихо: – Кто защищает тех негров, которых выволакивают из тюрем и вешают на деревьях?

С таким же успехом она могла бы швырнуть бомбу, подумала Китти. Наступила потрясенная, внезапная тишина. Ужасная картина, непроизносимая – и вот она, прямо у них перед глазами.

– Но ведь это другое, совсем другое, – запротестовал мистер Лоуэлл.

– Разве? – спросил Гарри.

– Здесь начало нового, – шепотом произнес он, заправляя прядь волос ей за ухо. – Наше начало.

– Начало чего?

– Нашей жизни. – Он улыбнулся. – Всего. Всего прекрасного. Мы купим этот остров и начнем заново. – Он прижал ее к себе и, уткнувшись в ее волосы, стал шепотом рисовать картины будущего.

Мосс и Джоан научатся ходить под парусом и собирать мидии себе на ужин. Дети будут мечтать об этом месте всю зиму, шептал он, оно станет золотым самородком, который они будут хранить внутри, который сделает их Милтонами. А по приезде в начале каждого лета, когда они, выпрыгнув из лодки, будут стоять и смотреть на дом, и лодочный сарай, и обелиск на кладбище – все точно такое же, каким его оставили, – окажется, что они перехитрили Время. Совсем немного. И так будет снова и снова.

– Перестань. – Китти подняла глаза к небу. – Время невозможно перехитрить.

– Жизнь, – он коснулся ее щеки, – сильнее времени.

Медиевист по образованию, исследователь жизни женщин, профессор Эвелин Милтон начала карьеру двадцать пять лет назад, опубликовав монографию «Затворница: основная метафора патриархального дискурса от Средневековья до наших дней». В работе утверждалось, что, хотя основанием любой западной иерархии служит молчаливая женщина – понимаемая буквально в случае затворниц тринадцатого века, монахинь, которых замуровывали в кельях на краю аббатства, чтобы они молились до конца жизни, – это молчание было источником могущества и для церкви, и для монахинь. Затворница обладала властью и славой, но одновременно была жертвой. На дворе были девяностые. Переосмысление женского молчания было последним писком моды.

В школе мисс Сара Портер научила Китти важной истине. Эту мудрость учительница получила через поколения преподававших здесь старых дев, чьи братья учились в Йеле и передали им великие слова «Правда. Верность. Честь»: твои братья, мужья и сыновья будут править, а ты будешь заботиться. Ты будешь наблюдать и предлагать, направлять и защищать. Ты будешь нести факел, и это к лучшему.

Еще был большой мир. За ним следовало пристально наблюдать. Изучать его историю, понимать причины идущих в нем войн, обсуждать и спорить на уроках. И постепенно возникала картина развития человечества на протяжении столетий; и становилось понятно, что хорошо и что правильно. Что людей может притянуть зло вопреки внутреннему голосу добродетели. Невоздержанность. Душевная скудость. Вот объяснение многих прискорбных пороков – например, рабства. Вот в чем причина. Люди, отдельные люди не были виноваты. Их следовало учить. Направлять. Своим примером показывать, как лучше. Несправедливость и бессердечие можно преодолеть. Спокойно. Терпеливо. Без лишнего шума, не привлекая внимания.

Шум – это для плохо воспитанных.

Волнение, страх, сомнения – все это следовало держать при себе. Следовало искать добро и находить его. Женщина находила добро, указывала на него, и мужчина, воодушевленный, клал его себе в карман. Таковы были правила.

– Поверить, что все нацисты одинаковы? – Он покачал головой. – Хороших людей много, их слишком много, и им есть что терять, так что они не пустят к власти головорезов.

– Но кто есть кто? – Эльза повернулась к нему. – Как их отличить? Как хоть кто-нибудь из нас сможет их отличить?

Он не отвел взгляда.

– Все начиналось так медленно, Милтон. Подступало ближе, как вышедшая из берегов река, сантиметр за сантиметром. Одна ложь, потом другая. Такая большая ложь, что должна была иметься причина, чтобы говорить такое, какая-то цель, может, даже какое-то здравое зерно… в конце концов, Геббельса не назовешь глупым человеком…

Эльза говорила, не заботясь о том, слушает ли ее Огден; просто размышляла вслух в сгущавшихся сумерках.

– Может, коммунисты действительно подожгли Рейхстаг, хотя в этом нет смысла. Может, была какая-то причина, почему в ту ночь только в Берлине арестовали такое количество людей. Может, существовала опасность, которую никто не видел. – Ее голос дрогнул. – Но теперь мы начинаем понимать: это не пройдет. Не закончится. – Она посмотрела на него: – Но это нужно остановить.

– Послушай меня, Редж. Но ты же со мной, здесь. Мы можем сделать это реальностью, можем показать людям, что перемены грядут, что это возможно…

– Перемены? – повторил Редж.

Он удивлялся своей ярости. Все, что он держал в себе, все невысказанное теперь обрушилось на человека, сидевшего перед ним в шлюпке.

– Думаешь, можно что-то изменить, ничего не меняя? Думаешь, можно открыть дверь, оставив комнаты за ней точно такими же, как прежде? Входите, входите, пожалуйста, – но только ничего не трогайте и никуда не садитесь. Смотрите, куда ступаете. Это не перемены, приятель, – это званый ужин. Гости приходят, а потом расходятся по домам.

Растроганный, Огден вышел вперед и поднял бокал:

– В молодости мы видим во сне предметы своих желаний.

Все повернулись к нему и притихли.

– Двадцать пять лет назад, когда Данк и Присс Хотон и мы с Китти приплыли в эту бухту и увидели на пристани объявление о продаже, мне больше всего в жизни хотелось иметь эту скалу посреди океана… за исключением, возможно, – Огден улыбнулся Китти, – моей жены.

Вокруг него распустились лепестки смеха. В небе медленно всходила луна.

– Чуть позже, в середине жизни, ты обнаруживаешь, что видишь во сне то, что у тебя есть. Ты оглядываешься и видишь своих детей, свой дом. – Он кивнул Эвелин и Джоан, сидевшим перед ним, потом оглянулся на Мосса. – А старикам, – медленно продолжал он, – снятся сны о том, что мы потеряем.

Приближается перелом, поворотный пункт, но еще не кульминация, не вершина песни, а поворот, когда ты понимаешь, что басовая партия была здесь всегда, незаметная, но вездесущая. Внезапно ты осознаешь, что неизменная, глубокая, настойчивая нота – это связка, что бас – это волна. И Мосс понял, что этой нотой был Редж. Он был основой. Постоянным ритмом. Когда Редж в центре, когда он рассказывает свои истории на пристани, понял Мосс, они все могут слушать, могут представлять себя хорошими людьми. Они могут верить в мечту о себе, в мечту о стране. Почему бы и нет? Они стоят здесь, все вместе. Дружеская атмосфера. Общий смех.

Но Мосс слышал другую мелодию. Глядя на них, Редж отвечал и спрашивал, присоединяя одну басовую ноту к другой, тревожную и предвещавшую бурю, несмотря на то, что эта нота поддерживала мелодию. Люди на пристани вели себя безупречно, перед ним и ради него, и ноты, которые исполнял Редж, демонстрировали фальшь этой дружбы, ее притворство. Наблюдая за ним, Мосс впервые понял, как все это должно выглядеть в глазах Реджа. Мосс видел белое. Редж черное. Мечта о себе – всего лишь мечта.

Редж был колоколом и трещиной в колоколе, постоянной нотой, которая звучала глубоко в мозгу, не умолкая.

Вот оно, понял Мосс. Медленный ритм расы – слышимый, неслышимый и снова слышимый. Всегда здесь, неумолкающий. Вот она, песня Мосса для Америки. Пульс у него участился; он знал, что прав. Редж – это основа. Мосс встал, слушая звучащие в голове ноты, понимая, как выразить в музыке то, что он видел здесь, на пристани. Это и есть ядро мелодии. Оно всегда было тут. Без него не может быть американской песни. Редж был басом. Редж был колоколом.

– Как будто прошлое можно убрать в ящик или в книгу и забыть о нем. Но оно продолжает жить там, в глубине. И здесь, на острове, это особенно видно.

– Но как двигаться вперед, если не разберешься в прошлом?

Мин пожала плечами.

– Хочешь сказать, кого волнует то, что произошло? – спросила Эви.

Мин скрестила руки на груди и посмотрела на кузину:

– Знаешь, Эви, многие договаривают за меня фразы. Я привыкла. Но ты единственный человек на планете, кто заканчивает неправильно – всегда.

Эви вздернула подбородок, настороженно глядя на Мин.

– Вопрос не в том, кого волнует, что произошло, – продолжила Мин, – а в том, кто это знает. Думаю, и они не знали.

– Тебе знакомо это чувство, когда ты стоишь перед картиной или слышишь последние несколько нот песни? Словно в тебя ударяет молния. Осознание: ты не одинок.

– Ты не одинок, – возразила она. – Посмотри на всех нас, посмотри на это место…

– Но мне хочется создать нечто большее… – Он был серьезен. – Выходящее за границы всего этого…

– Что это может быть, Мосс? Что больше этого места? Оно чистое и цельное. Здесь все так, как должно быть.

Он ответил не сразу.

– Все не так, Джоан. – Мосс покачал головой. – Или я не такой.

– Мы делаем то, что должно, и движемся вперед, Мосс. Это единственный путь, Мосс, – двигаться вперед.

– Не согласен. – Мосс покачал головой. – Скорее назад. Нужно двигаться назад. Оглянуться, посмотреть, что произошло, и понять почему…

– О чем это вы? – Альдо Уэлд наклонился и потянулся за вином, затем наполнил стоявший рядом бокал Сары Пратт.

– Я говорю о тайных законах, – ответил Мосс.

– Законы не бывают тайными, – сказал Огден.

– Неписаные законы. Неписаные правила.

– Тайные и неумолимые, – согласился Фенно.

Непревзойденный мастер молчания, ее мать входила в любую комнату с такой опаской, словно в ней спрятана бомба, нерешительно переступала порог, тихо присоединялась к разговору и так же тихо покидала его. Подростком Эви большую часть времени пребывала в состоянии едва сдерживаемой ярости, готовая вспылить по малейшему поводу, жила в головокружительной смеси своей правоты и гнева, решительно настроенная взорвать все бомбы, какие только можно. Она поклялась быть ничем не похожей на мать. Ее жизнь была неправильной, жизнью вхолостую, словно нужная бобина с пленкой так и не была захвачена зубцами проектора и их с отцом существование просто не началось – совсем. Эви не могла объяснить, откуда у нее это ощущение; отец и мать одевались так же, как другие, ели ту же еду, а сама Эви ходила в те же школы. Складывалось впечатление, что родители унаследовали свою обыденность, а не выбрали ее, решили обойтись имеющимся, – а потому скорее заполняли комнаты, чем жили в них, словно призраки в собственной жизни.

Но здесь, на снимке, поворот головы и открытая улыбка принадлежали молодой женщине, устремленной в будущее. Радостной. Свежей. Живой и исполненной надежд, как летнее утро. Именно с описания таких героинь начинаются романы определенного жанра. Сияющие красотой и энергией, они появляются на белом крыльце красивого дома в начале дня. «Какая ласточка! Какой полет!»

Что же случилось?