Цитаты из книги Promises to Keep

Хьюстонское мероприятие предоставило возможность широкой аудитории оценить нас всех, и я понимал, насколько это важно. Никогда не забуду телевизионные дебаты между сенатором Джоном Кеннеди и вице-президентом Ричардом Никсоном в кампании 1960 года. По существу дебаты закончились ничьей. Но Кеннеди был загорелым и здоровым, а Никсон – бледным и изможденным. Вице-президент пришел в студию после долгой череды выступлений. По сравнению с Кеннеди, который ненадолго сошел с дистанции, чтобы подготовиться и отдохнуть перед дебатами, Никсон выглядел как дохлая мышь, которую приволокла кошка. Поэтому я попросил своих помощников запланировать два полных дня на подготовку к дебатам в отеле в Чикаго. Я решил съехать на обочину и сделать «домашнее задание» в Чикаго, а утром в день дебатов прилететь в Хьюстон, сделать зарядку и немного отдохнуть, чтобы вечером выглядеть свежим. Ведь это будет момент, когда нация впервые увидит Джо Байдена, и я должен быть в идеальной форме.

Дэвид Бродер признал в своей колонке, что не присутствовал на моем выступлении в Гарварде, но это не помешало ему сделать мне строгий выговор. «Гарвардская речь свидетельствует о том, как далек Байден от переработки своего опыта в четкий набор стандартов – или даже просто в позицию, достаточно последовательную, чтобы поддерживать ее в течение одной речи, – писал вожак стаи. – Поставим ему оценку “плохо” за его усилия. Но попросим его продолжать работать над заданием… Речь Байдена продемонстрировала его склонность скорее усложнить проблему, чем предоставить конкретное решение».

В 1975 году я получил место в комитете по международным отношениям, что было редкостью для новичка. Я познакомился с лидерами и узнал о проблемах, с которыми мы сталкивались по всему миру, особенно в Европе. Я, очевидно, произвел настолько сильное впечатление на руководство Демократической партии, что получил место в недавно созданном постоянном комитете по надзору за спецслужбами США. Постоянный комитет вырос из комиссии Черча, которая расследовала внепрограммные и зачастую незаконные тайные операции Центрального разведывательного управления. В ЦРУ придумывали неуместные сценарии дестабилизации иностранных правительств и странные планы убийств, например убить Фиделя Кастро взрывающейся сигарой. Комиссия Черча рекомендовала организовать жесткий надзор со стороны Конгресса. Она предложила создать двухпартийный постоянный комитет с сопредседателем и равным числом сенаторов от каждой партии.

Метод Мэнсфилда также позволил мне завязать, казалось бы, невероятные отношения. Например, Джеймс Истленд был, вероятно, так же далек от меня по вопросам гражданских прав, как и любой другой член Сената, но вместе с тем он был председателем судебного комитета, который занимался всем уголовным законодательством и в который я ужасно хотел попасть. Мне нужно было благословение Истленда, чтобы занять это место, поэтому я начал знакомиться с ним поближе. Я начал с того, что задавал ему вопросы. Он гордился своим статусом сенатора с самым долгим сроком службы и репутацией хранителя институциональных традиций. Думаю, он был польщен моим почтительным отношением, а его ответы на мои вопросы часто меня удивляли. Под конец моего первого срока Истленд отдал мне место в судебном комитете. Более того, он предложил приехать в Делавэр и поддержать меня в следующей кампании. «Я буду вести кампанию за тебя или против тебя, Джо. Сам решай, что из этого тебе больше поможет».

По сей день, когда мне нужна помощь в действительно важном вопросе, не всегда достаточно поддержки политических союзников: иногда мне необходима поддержка людей, которые принципиально не согласны со мной по 80 процентам решаемых вопросов. Я никогда не рассчитываю, что они поддержат меня только потому, что для меня это так важно. Но если я проявляю к ним уважение, сдерживаюсь и предоставляю возможность высказаться, при этом не подвергая сомнению их мотивы, я могу хотя бы ожидать, что меня выслушают в ответ.

В семье Байденов всегда работал принцип добрых намерений. Байдены – это сильные личности, собравшиеся в одном доме. Более шестидесяти лет мы присутствуем в жизни друг друга изо дня в день, так что тут не обходится без задетых чувств. Но есть принцип, который помогает нам оставаться вместе: ни разу ни один член семьи Байденов не причинял боль другому намеренно. Мы всегда исходим из предположения о добрых намерениях по отношению друг к другу. То же самое должно относиться и к семье сенаторов, напомнил мне Мэнсфилд. Это, наверное, самый важный совет, который я получил за всю свою карьеру.

Мы выработали четкую позицию по каждому вопросу и уже представляли собой организацию. У нас даже появилось немного денег от неожиданных спонсоров – а точнее, от тех, кого я разозлил, борясь с нерациональной застройкой во время работы в Совете округа. Они знали, что внесенное мной постановление помешало Shell Oil быстро выстроить нефтеперерабатывающий завод в Делавэр-Сити, законодатели выиграли время на принятие акта об управлении прибрежными зонами, положившего конец строительству. Они также знали, что я предложил рассмотреть закон, существенно урезавший финансирование строительства федеральных трасс, чтобы изменить план прокладки шоссе 141 и расширить шоссе Конкорд Пайк. Профсоюзы строителей были недовольны мной. По их словам, это сокращало количество рабочих мест. Ассоциация генподрядчиков не стеснялась в выражениях в мой адрес. Поэтому Вэл сильно удивилась, когда несколько строительных организаций выписали чеки для кампании «Байдена – в Сенат». «Мы готовы на все, – сказали они ей, – чтобы убрать твоего брата из округа Ньюкасл».

Эксперты предвидели возникновение серьезных проблем сразу после свержения Саддама. «Если на следующий же день в Багдаде не установится твердая власть, люди могут приняться мстить, сводить счеты и проливать кровь, особенно в городах», – утверждала профессор Фебе Марр. Исполнительный директор «Иракской организации» предсказывал беспорядки, но не хаос: «Система общественной безопасности рухнет, потому что не останется ни функционирующих сил полиции, ни гражданской службы, ни системы правосудия. …Будет чрезвычайно важно как с политической, так и с технической точек зрения как можно быстрее запустить иракскую экономику, создать рабочие места и заметно повысить уровень жизни в Ираке. Я не могу в достаточной мере выразить то, насколько важно, чтобы иракцы почувствовали – их жизнь стала не хуже, а ощутимо лучше, чем прежде»

Через полчаса после нашего разговора четвертый самолет упал в поле в Пенсильвании, и обе башни обрушились. Никто не знал, сколько людей находилось в зданиях на момент обрушения, – в новостях говорили, что в Нью-Йорке погибло не меньше десяти тысяч человек. Западное крыло Пентагона также было разрушено, и там тоже были жертвы. Никто не знал, кто стоит за этими терактами и продолжатся ли они. Ведущие новостей говорили о них так, будто мы уже находились в состоянии войны. Полицейские Капитолия проводили меня и других руководителей Конгресса на брифинг к северному крылу Сената. Не то чтобы руководству было что сказать, но они передали нам сообщение вице-президента Чейни, который находился в командном пункте Белого дома. Он решил, что, возможно, будет лучше отправить главных руководителей Конгресса в безопасное место в Западной Вирджинии. Временный председатель Сената Боб Берд отказался уезжать, хотя Западная Вирджиния была его родным штатом. Я позвонил Тому Дэшлу, лидеру демократов в Сенате. «Том, слушай, может, не поедешь? – предложил я. – Оставайся. Оставайся в Вашингтоне». «Джо, да я бы остался, – ответил он, – но я не хочу ставить остальных в неловкое положение. Все руководители едут. Если я останусь, это будет выглядеть так, будто я играю на публику. Берд не поедет. Но я должен». Дэшл был прав. Сейчас было не время создавать видимость поддержки.

Чуть больше 10 процентов американцев имеют аневризму такого рода, как у меня, но патология, как правило, остается незамеченной. После того как мое полное восстановление было обеспечено, мне рассказали мрачную шутку, ходившую в то время по нейрохирургическом крылу: Как вы узнаете, что у человека аневризма? На столе для вскрытия. Когда я спросил, почему они не выявляют аневризмы, врачи объяснили, что единственным способом проверки является ангиография (это было в 1988 году), а в результате теста умрет больше людей, чем от разрыва аневризмы. Девяносто процентов тех, у кого она есть, умирают от чего-то другого.

Договор по РСМД рассматривался в Сенате, и большинство моих коллег стремились к быстрой ратификации. Я тоже был за договор, но испытывал серьезные сомнения по поводу готовности администрации Рейгана его придерживаться. Администрация в одностороннем порядке переосмыслила договор по противоракетной обороне (ПРО), действовавший уже 15 лет, позволив разработать и испытать технологию «Звездных войн» – дорогостоящий и сомнительный защитный «зонт» на небесах. Ряд сенаторов считали, что это является прямым нарушением договора по ПРО – и в некотором роде конфузом для Соединенных Штатов. Сенаторы Сэм Нанн и Роберт Берд угрожали отсрочкой по РСМД, если администрация не предоставит гарантий, что не будет мошенничать и с этим договором после его принятия.

«Привет, Джо, – сказал президент. Он подошел ко мне, слегка наклонив голову вправо и протягивая правую руку. – Поздравляю с Борком». «Нет, мистер президент, – возразил я. – Нет причин для поздравлений. Мне жаль судью Борка. Он хороший человек». «Да ладно, – отозвался Рейган, все еще излучая счастье от встречи со мной. – Не так уж он был и хорош». «Не так уж он был и хорош». Суждение президента о судье Борке было настолько твердым и окончательным, и высказано оно было с такой легкостью и убежденностью, что это потрясло меня. Я слышал, что Рейган разозлился, когда Борк пожаловался на неспособность президента протолкнуть его кандидатуру через Сенат, но меня удивило, как легко Рейган отмахнулся от судьи. Рейган теперь занимался другими делами, например, готовился принять советского лидера Михаила Горбачева в Вашингтоне. Они собирались подписать первый в истории договор о сокращении ядерных вооружений. У Рейгана не было времени на сожаления. Он уже приступил к работе по историческому договору о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (РСМД) и подбору нового кандидата в Верховный суд. История с Борком уже устарела. Эпитафия судьи уже была высечена на камне.

Мне было всего 42 года, но после 10 лет работы в сенатском комитете по международным отношениям и почти такого же срока в сенатском комитете по разведке я уже знал мир так, как знают немногие политики. Образование в области иностранных дел я получил не только на слушаниях комитета, но и в путешествиях по миру и встречах с лидерами. Читать доклады и прислушиваться к специалистам важно, но гораздо важнее уметь читать людей у власти. Я внимательно слушал лидеров и в результате приобрел глубокое понимание личной, интимной стороны дипломатии.