Mon année Salinger

"— Ну как тебе? — спросила она вместо «здрасьте».
— Понравилось.
— Правда? Но что именно тебе понравилось? Это ведь не детская книга, верно? — спросила начальница.
— Нет, — согласилась я. — Это роман для взрослых. О детях. Точнее, о подростках. Отчасти. — Только сейчас я поняла, как сильно нервничаю.
Начальница нетерпеливо постучала пальцем по столу:
— Меня вот что беспокоит: смогу ли я это продать? Станут ли взрослые читать книгу о детях?

Книга не о детях, хотела было возразить я, но что-то в тоне моей начальницы — нетерпеливость, недовольство, усталость? — остановило меня. Я вдруг поняла, что ее не интересует мое мнение. Она могла убеждать себя, что оно ее интересует, что мои мысли могут быть ценны, поскольку я — преданный читатель Джуди Блум."

"Эта книга… она на самом деле про социальное расслоение.

Я кивнула; Дон продолжил анализировать книгу Джуди Блум с марксистской точки зрения, но я уже его не слушала. Я целиком сосредоточилась на рукописи, которую держала в руках, — я начала читать ее еще в метро по пути домой. В последние пять лет, если не больше, круг моего чтения определяли профессора и друзья-интеллектуалы, которыми я обзавелась в колледже, — друзья, закончившие частные школы, где целый семестр изучали «Бесплодную землю» Элиота и произведения Беккета. И я читала литературу с большой буквы Л, как любила говорить моя мать."

"Всем нужно с чего-то начинать. Я начинала с темной комнаты с книжными шкафами от пола до потолка; бесконечные ряды книг, рассортированных по авторам, книги из всех возможных периодов двадцатого века с обложками, хранящими приметы эпохи, когда они вышли в свет, — филигранная графика 1920-х, скучный горчичный и бордовый переплет конца 1950-х, воздушные акварели 1970-х. Книги определяли мои дни и дни всех, кто работал в нашей тесной и темной кроличьей норе. Имена с книжных корешков мои коллеги произносили голосами приглушенными и почтительными, ибо для людей из литературных кругов эти имена были богоподобными: Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Дилан Томас, Уильям Фолкнер."

"Я сняла трубку и услышала крик:
— АЛЛО! АЛЛО!
Следом за «алло!» Джерри выкрикнул имя моей начальницы. Я сразу узнала его голос, точнее, вопль.
— ЭТО ДЖОАННА, — завопила я в ответ и тут же подумала: а не лучше было бы представиться Сюзанной, чтобы не усложнять?
— Это Сюзанна? — переспросил Сэлинджер, понизив голос до почти нормального уровня.
— Да, мистер Сэлинджер, — ответила я и улыбнулась. Ну, побуду я Сюзанной. Кому от этого хуже?
— Хочу узнать ваше мнение, — сказал Сэлинджер.
— Спрашивайте, — ответила я, но сердце тут же бешено заколотилось.

Начальница недвусмысленно предупреждала меня, что не стоит завязывать с Сэлинджером разговоры. Однако она не давала никаких указаний по поводу того, что делать, если Сэлинджер сам завяжет разговор со мной.
— Вы же видели книги, которые прислал этот малый из Виргинии? — Сэлинджер говорил чуть громче необходимого, а его речь была немного странной, искаженной, как у людей, потерявших слух.
— Видела, — подтвердила я.
— И как они вам?
— Неплохие. — Неплохие? Почему я так сказала? — Некоторые понравились мне больше других. Вы спрашиваете о дизайне?
— О самих книгах, — мягко ответил Сэлинджер.
— А… — Я пыталась собраться с мыслями, но в голове все перепуталось. — Некоторые понравились мне больше других, — повторила я. — Но я и раньше видела книги этого издательства. Они публикуют много поэтов. Некоторые очень хорошие.
— Вы читаете стихи? — спросил Сэлинджер, кажется заинтересовавшись: голос его теперь звучал более сосредоточенно.
—Да, — ответила я.
— А сами пишете? — поинтересовался Сэлинджер.
— Пишу.
Я взмолилась, чтобы Сэлинджер не попросил меня повторить сказанное и еще раз произнести слово «стихи», ведь моя начальница могла войти в любой момент.
— Что ж, это здорово. Рад слышать.
Тогда я не знала — я узнаю это лишь через несколько месяцев, когда прочту «Симор: введение», — что Сэлинджер приравнивал поэзию к духовному опыту. Стихи для него означали слияние с Богом. Но в тот момент я об этом не догадывалась; мне лишь казалось, что я предаю свою начальницу, во всяком случае бессознательно.

Тут я заметила ее в бухгалтерии; она направлялась в мою сторону.
— Хотите поговорить с ней? — спросила я Сэлинджера. — Она как раз идет к свой кабинет, я ее вижу.
— Да, Сюзанна, спасибо, — сказал он почти тихо. — А вам хорошего дня. Было приятно с вами поговорить."

.

"— Раньше литературных агентов уважали, — продолжила она, — а весь бизнес строился на личных связях. Для начала — обед с издателем. Показываешь ему рукопись, которая должна ему понравиться. Он ее покупает. И ты работаешь с этим автором много-много лет. На протяжении всей его карьеры…
Я кивнула, вспомнив Максвелла Перкинса и Томаса Вулфа.
— А нынче люди просто скачут с места на место. — Начальница вздохнула. — Предлагаешь книгу одному редактору, а тот уходит. Три редактора могут смениться, пока книга выйдет. — А потом издатель заявляет, что книга плохо продается… и следующую он уже не купит…"

"Вообще-то, на обложке первого издания «Над пропастью во ржи» была иллюстрация, странная и очень красивая, лиричная, я бы сказала, — карусельная лошадка, вставшая на дыбы. Я и сейчас видела ее краем глаза, сидя за столом. Но то была самая первая изданная книга Сэлинджера, а запрет на иллюстрации, видимо, возник потом, пришел вместе со славой, позволяющей авторам диктовать, что размещать на обложках своих книг. И, по правде говоря, я понимала Сэлинджера — он хотел, чтобы его читатели открывали его книгу, не имея никаких образов в голове. Это была благородная мотивация. Прекрасная мотивация. Но это было невозможно. Невозможно для Сэлинджера. Потому что никто не начинал читать Сэлинджера, не имея абсолютно никакого представления о его книгах и о нем самом. Это касалось и меня."

"Взглянуть на обложки. Это очень важно для Джерри.
— Правда? — спросила я.
Я-то думала, что обложки Сэлинджера — все выполненные в одном стиле и уникальные, их нельзя было спутать ни с чем, — были изобретением «Литтл Браун». Мне казалось, что дизайном книжных обложек занимаются издательства. А писатели только пишут книги.
— Ох, милая моя! — воскликнула начальница. А Хью рассмеялся. — Ты не знала? У Джерри настоящий пунктик по поводу внешнего вида книг. Не только обложки, но и шрифта, бумаги, ширины полей, переплета… Всего. Никаких иллюстраций на обложке, только текст. Это все прописано в его контракте.
— Не дай Бог на обложке будет фото автора, — добавил Хью. — Он чуть не засудил британских издателей из-за обложки «Девяти рассказов».
— Не преувеличивай, — отмахнулась начальница. — Не стал бы Джерри судиться. Просто это его огорчило."

"— «Шестнадцатый день Хэпворта» — это письмо домой из летнего лагеря, — пояснил Хью, и голос его показался мне каким-то странным, сдавленным. Я поняла, что он сердится. — Сеймур Гласс, мальчик семи лет, пишет родителям из лагеря. Письмо на шестьдесят страниц из летнего лагеря.
— Считается, что это его худший рассказ. Честно говоря, не знаю, почему он решил издать его отдельной книгой. — Он покачал головой и указал на стеллаж, уставленный книгами Сэлинджера. — Он утверждает, что не хочет привлекать к себе внимания. Публикация новой книги станет настоящей сенсацией. Не понимаю его.
— Согласна, — кивнула я, но про себя подумала, что, возможно, понимаю Сэлинджера.

Что, если он умирает? Или ему одиноко? Или раньше он не хотел привлекать к себе внимания, а теперь захотел? Может, он понял, что хочет совсем другого, а прежде ошибался.