The Duke and I

Она сидела, выпрямившись, на софе, покрытой камчатной тканью, сцепленные руки лежали на коленях. Образец, как она сама считала, благовоспитанной и сдержанной английской леди.
А внутри у леди были сплошные нервы, и они разгулялись вовсю.

— Я стал часто ругаться и поминать черта, да?ц
Дафна рассмеялась. Она уже давно привыкла к довольно прямолинейному языку старших братьев, они не очень-то сдерживались при ней, и это было даже приятно — значит, считали ее своей, доверяли, были откровенны.

— Но все-таки чем ты больше увлекались?
— Историей и литературой. Нас, женщин, не учат в университетах, как вы знаете, но, к счастью, в нашем доме очень много книг, и я читала и читаю запоем.

если все эти джентльмены изволили заметить достоинства Дафны только после тога, как их оценил какой-то герцог (или маркиз, виконт, кузнец, черт побери!), то они и есть настоящие ослы и очень странной выглядит готовность Дафны выбрать кого-то из них в женихи, мужья

Вашему автору стало доподлинно известно, что за вчерашний вечер герцог Гастингс не менее шести раз позволил себе упомянуть, что в его планы никак не входит женитьба. Но если он вознамерился таким образом охладить пыл честолюбивых матерей, то совершил непростительную ошибку. Они расценили его откровения как открытый вызов.

Я не замужем главным образом потому,  что большинство видит во мне друга.  Это убивает всю романтику.

люди, среди которых он вращался, принимали его немногословие и привычку к коротким фразам за высокомерие, а небольшой круг друзей — за некий вид изысканности

Нас, женщин, не учат в университетах, как вы знаете, но, к счастью, в нашем доме очень много книг, и я читала и читаю запоем.

Говорите, а я послушаю. В конце концов, это моя гостиная, и мне здесь нравится.

Она, как все нормальные люди, хочет семьи, ребенка, а ты… Ты даже думать об этом не хочешь!
Тебе она нравится, приятно быть рядом с ней — как ни с кем раньше. Но ты не смеешь даже прикоснуться, ты обязан оставить ее для кого-то другого…

Что ж, если ненависть к отцу намного сильнее любви к ней… что тут можно поделать? Только смириться.

Саймон же не сдвинулся с места, пребывая в полном недоумении: что же сейчас произошло – он взмыл в небеса или погрузился во мрак преисподней?

– Саймон, спасите меня, – прошептала Дафна.
И он сдался.

Она не будет принадлежать ему этой ночью, не будет принадлежать никогда, и нынешнее – первое – прикосновение станет последним, которое он запомнит на всю оставшуюся жизнь.

Отчаяние, прозвучавшее в его голосе, сказало ей больше любых слов.

Его слова могли быть жесткими, интонации – сердитыми, но то, что таилось в глазах, разоблачало его…

Она несколько раз моргнула, и Саймон заметил, что в глазах у нее заблестели слезы.
Черт возьми, он вовсе не хотел этого!

Что-то трогательно-детское было в ее возгласе, в расширившихся глазах, из чего Дафна сделала запоздалый вывод, что, видимо, многие годы никто не дарил цветов ее матери. Даже покойный супруг.

– Отдал бы все свое состояние, чтобы разгадать, о чем вы сейчас подумали.

– Что ж, – произнес он и бросил на нее обжигающий взгляд, – мне просто не терпится услышать, как вы произносите мое имя.