Но когда человек уходит, и твоя память о нем – это главное, что еще связывает его с этим миром, тогда дать ей пропасть было бы чем-то вроде убийства, разве нет?

– Это моя работа. Высасывать из искусства душу.

Если узнаешь новое о том, кого больше нет, он не исчезает бесследно. Он становится больше, реальнее.

Может, они оба были ужасными людьми, гордецами. Может, они заслуживали друг друга.

Эта болезнь, – сказал он Сесилии, – возвеличила все наши ошибки. Какие-то глупости, которые ты делал в девятнадцать, просто забыв об осторожности. А теперь получается, что это самый важный день в твоей жизни.

- История прекрасная, – сказал Роман. – Обреченная любовь.

– Разве? – хмыкнул Йель.

И его стал разбирать смех. Это было ужасно, ведь Нора продолжала кашлять, и Роман выглядел обиженным. Но мечтательное лицо Романа и его голос высекли в душе Йеля искру черного юмора. Как прекрасна обреченная любовь! Как величаво и атмосферно мы покидаем друг друга! Как чудесна война, убивающая нас, как поэтичны болезни!

– Не понимаю, зачем ты это сделал, – сказала она. – Ты не можешь жертвовать своей карьерой из одного благородства!

– Как и ты не можешь жертвовать высшим образованием из одного благородства!

закон вероятности тут не действовал – но от этого было не легче.

Я думаю, это самая грустная вещь на свете - разлюбить кого-то. Не возненавидеть, а разлюбить.

Что за кошмар - двигаться только вперед, в пугающее будущее, все дальше и дальше от всего, что делало тебя счастливым.

Если бы только мы могли быть на земле в одном месте и в одно время со всеми, кого любим, если бы мы могли рождаться вместе и вместе умирать - кажется, как было бы просто.

– Она его любила, – сказал Йель. – Пусть и не должна бы. Я думаю, это тот случай, когда не можешь избавиться от первого впечатления о человеке.
– Мы никогда не можем от этого избавиться, – сказала Сесилия. – То есть даже для родителей – твой ребенок никогда не будет не твоим, понимаешь?
– Думаю, ты права.

Конечно, всякий альтруизм в какой-то мере обусловлен эгоизмом.

– Почему ты мирилась с этим? – сказала Фиона.
– Из чувства вины, полагаю. Он столько всего вынес. И я безумно любила его, а когда любишь, не можешь действовать разумно.
Фиону, похоже, такой ответ не устроил. Но она не могла понять и того, почему Йель так долго терпел Чарли. Рано или поздно она это поймет – как человек может измениться, а ты все равно продолжаешь относиться к нему по-прежнему. Как человек, бывший когда-то твоим идеалом, вдруг оказывается погребенным внутри незнакомца.

Да и так ли дружба отлична от любви? Из дружбы ты исключаешь возможность секса, но, так или иначе, все дело – в особых моментах. Быть здесь и сейчас в чьей-то жизни. Впускать кого-то в свою жизнь.

Как все по-другому, если сначала знаешь художника как человека!

Ты боишься чего-то одного, а потом вдруг боишься вообще всего.

Пассажир самолета, пусть даже летящий эконом-классом, переживает состояние, максимально приближенное к восхитительной беспомощности младенчества.

Суть в том, что ты должен заботиться о тех, кого любишь.

Если ты страдаешь, ты будешь страдать всюду. Она знала это по себе: как можно умирать с голоду на застолье, как можно рыдать на самой смешной комедии.