В оркестре Аушвица

В редкую минуту слабости Альма признается подруге Маргарете (она тоже австрийка), что возвела в душе хрупкую, но непроницаемую стену, отгораживающую ее от внешнего мира, не позволяющую вселенной хаоса окончательно поработить душу. «Знала бы ты, чего мне стоит удерживать на месте этот спасительный барьер! Как получилось, что весь мир позволяет нам гибнуть здесь и не думает вмешаться?»

Бах и молочный рис? От нациста? Да ладно вам!

Как скажет потом Анита английским документалистам, снимавшим о ней фильм: «Кто их поймет, этих людей?»

Такова она, жизнь в концлагере: тебя могут погубить, обокрав, а мгновение спустя — подарить жизнь. Все решает случай.

При мне взрослые называли ее «тетя», но не потому, что она была взрослой, и к ней следовало проявлять уважение. Дело было в том, что эта самая Лидия, навечно оставшаяся малышкой, могла бы повзрослеть, следовательно, я должен был бы уважать ее.