Дьявол во плоти. Бал у графа д'Оржеля

Два романа, два шедевра Реймона Радиге, гения, умершего в 20 лет и оставившего яркий след во французской литературе начала XX века. успев за свою короткую жизнь очень многое: два великолепных романа, стихи, пьесы, либретто опер, журнальные статьи, акварельные иллюстрации к собственным стихам… В сборнике представлены два романа: "Дьявол во плоти" и "Бал у графа д'Оржеля". "Дьявол во плоти" - история о молодой замужней женщине, которая изменяла своему мужу-солдату, пока тот был на фронте, причем...

Жанры

Рейтинг LiveLib

3,8

33 оценки

5
27%
4
42%
3
30%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 39Хотят прочитать 89

Рецензии

Lucretia13 ноября 2012 г.
Я в восторге! В поросячьем, до собачьего хвоста, до Луны.
Я люблю эту книгу. Она совсем небольшая, притом что примерно четверть занимает статья "Коротко об авторе", которая немного интереснее самого романа.
О романе можно сказать, что он навевает воспоминания о рыцарских романах трубадуров "Флуар и Бланшефлор", "Тристан и Изольда" и много других, которые послужили основой европейской литературы. Но в начале ХХ века с его литературными экспериментами появление рыцарского романа о чистой любви практически невозможно. Месье Радиге это удалось.
Вспомните каким кошмаром были Ваши лет 14-15, гормональная перестройка, сложные биохимические процессы приводили к катострофическому непониманию, доводя родителей и учителей до нервного срыва.
А если в это время пришла первая любовь? Не у всех первое чувство проходит гладко, не все связывают свою жизнь со школьными влюбленностями.
Герой этого романа - обычный подросток, живущий с родителями и сестрами, самая обычная семья. Парень переежзает в Париж и влюбляется. Окончательно и бесповоротно. Его избранница - на 4 года его старше, ей 18 и у нее есть жених и ее свадьба дело решенное.

И герой начинает анализировать своё чувство, он бывает эгоистичным, он не может смириться, что его возлюбленная будет не с ним. Для нее это тоже испытание, она ничего не может изменить в своей судьбе, она станет женой и матерью, будет жить так же как и ее родители. Она использует молодого парня. Они вместе идут за покупками для ее свадьбы, он анализирует каждый ее шаг, каждый свой поступок.
В их жизнь с ее мелкими проблемами, которые кажутся такими большими врывается война, Великая война.
С одной стороны, койка свободна и кто ббы не воспользовался, а с другой...Герой сталкивается с ответственностью которое накладывает на него это чувство любви.
Это очень грустный роман, очень жестокий и прямо-таки беспощадный. Автор не жалеет ни собственных чувств, ни чувств читателей. Можно злиться на эгоистичного рефлексирующего пацана, можно назвать девчонку дурой, можно смириться с тем что их любовь - такая короткая, нервная, нежная закончилась так быстро.
Автору было всего 17 лет, когда он написал этот роман. Его жизнь была короткой и яркой. Его всязь с натурщицей шокировала всех на Монпарнасе. За три дня до своей смерти он сказал своему любовнику, что его расстреляют ангелы. Он оставил после себя много загадок и самый прекрасный роман о любви в начале века.
Читать далее
77
1,7K
laonov11 декабря 2025 г.
Приглашение на бал (рецензия adagio)
Мне кажется, что однажды, перевернув последнюю страничку французского романа, я допью вино в бокале, блаженно откинусь в постели и чудесным образом заговорю с потолком, на безупречном французском: Dieu.. quel beau roman! Oh mon ange de Moscou, comme je t'aime..
Мне кажется, в этом смысле будет развиваться эволюция искусства и души человека: нежно сотрётся грань, между искусством и душой: некий роман с искусством. Будет выравниваться атмосферное давление между душой и Прекрасным.
Один влюблённый читатель, словно апостол, на которого сошёл дух святой, вдруг заговорит на французском или напишет изумительное письмо на японском, своей московской возлюбленной, другая читательница, от избытка нежности, во время чтения Цветаевой, превратится в ласточку или в травку апрельскую: муж откроет дверь… а в комнате никого нет, лишь ласточка нарезает круги, или травка растёт в постели. И лежит письмо на японском, в травке: травка, как бы нежно проросла сквозь письмо, словно персты влюблённых сплелись..
Будет ли это считаться изменой? Не думаю.
Когда писателю Мисиме, было 16 лет, он в интервью сказал: лучшая судьба для писателя, это написать такой роман, как Бал у графа Оржеля и умереть в 20 лет.
Сейчас заглянул в свою подборку с любимыми книгами Набокова. Оказывается, там есть этот роман Радиге.
Набоков как-то назвал Джейн Остин — ребёнком-гением.
Радиге, этот французский Артюр Рембо 20-го века, в прозе, был именно таким ребёнком-гением.
Чудо этого мира: гении-дети, и не важно, в любви или в искусстве.
Мой московский смуглый ангел — это гений любви: ребёнок, с исполинскими, тысячелетними крыльями, которые ему только мешают в «земном бытии».
Такими же детьми-гениями в искусстве, были Лермонтов, Перси Шелли, Эмили Дикинсон, Радиге..
Радиге за свою короткую жизнь (умер в 20 лет), написал всего 2 романа.
Первый — в 16 лет: Дьявол во плоти. Реймон Радиге - Дьявол во плоти
Роман скандальный, и основанный на биографии Радиге: о любви подростка и замужней женщины, муж которой уехал на фронт.
Очаровательнейший роман, по форме, стилю и... трагизму.
Когда я не так давно писал рецензию на этот роман, я пытался сформулировать феномен чуда — Радиге: мол, всё равно что младенец вдруг стал бы читать стихи Пушкина, пусть и чуточку сбиваясь в интонациях.
Сейчас же, закончив последний роман Радиге, уже «зрелый», написанный 20-летним юношей, я, кажется, понял чудо Радиге. Точнее, меня осенило, под каким углом на него нужно взглянуть.
К французскому предисловию к роману, Жан Кокто, ближайший друг Радиге, с которым у него были отношения, если не ошибаюсь, написал так (роман вышел после смерти Радиге и не был толком завершён, хотя и «поставлена точка») — Радиге в 20 лет написал роман, который просто не мог быть написан в 20 лет.

Люблю первое фото. На краю, сидит Жан Кокто, а Реймон, сидит позади него с сигареткой.
Портрет рядом - работа Модильяни: позировал Реймон.
Так вот, мне подумалось: угол наклона, небесный крен Красоты, души, в романе был таким невероятным, ибо во многом он был равен Толстому, Прусту, Бальзаку, Шадерло де Лакло с его «Опасными связями», что если бы мы могли не заметить смерть Радиге и продолжить эту линию красоты в восхождении, под «углом вечности», то в возрасте Пруста, Бальзака или Толстого, мы бы увидели — некую запредельность и очертания бога: всё равно, если бы спутник Земли вдруг таинственно покинул солнечную систему и вдруг оказался у Созвездия Ориона и стал бы передавать таинственные сигналы, ибо то, что он увидел там…
С другой стороны, читая отзывы на «Дьявол во плоти», может накрыть экзистенциальный кризис: такое ощущение, что люди вышли из пещер, после апокалипсиса, и.. почёсывая свои косматые спины, хвостом, морщатся на дивные руины Нотр Дам-де Пари, на картины Рафаэля, на осенние звёзды в сиреневом небе…
Я не шучу. Это апокалиптическая трагедия нашего времени: утрата навыков общения с Прекрасным.
Отношение к Прекрасному, как к «еде», фастфуду, которым просто можно утолить зуд пустоты или скуки.
Наверное, в идеале, чтобы оценить чудо Радиге (и не только: Платонов, Набоков, это такое же чудо, это — дети-гении, в них виден крен души в звёзды и силуэт бога), нужна некая «эстетическая молитва» — очищение.
А если говорить не «высоким штилем» — нужно просто выдержать паузу в чтении между книгами.
Мы почему-то не удивляемся, что если пить газировку, или сладкий кофе, или какую-нибудь милую чепуху, и сразу же после этого отведать дорогого вина, то, разумеется, вкус этого вина будет убит на 90%.
Это элементарный факт. Так почему же мы так не уважаем искусство, что относимся к нему — хуже, чем к еде, и позволяем себе сразу же, не прополоскав нёбо — небо души, после читательской газировки, сразу же приступать к Прекрасному и чудесному? Особенно, если мы попробуем суррогат, довольно пошленько, своей разбавленностью, похожий на «оригинал», то оригинал для нас — померкнет, как звёзды в небе, от зажжённой спички.
Похороны этому ребёнку-ангелу устроила Коко Шанель.
В этом тоже был некий символ: само изящество и стиль, как бы склонили колени и обняли — душу и смерть того, кто мог быть выше Пруста и Бальзака, но без их земной тяжеловесности, ибо Радиге словно бы порхал — красотой, не касаясь земли, земного: я раньше такое видел только у Перси Шелли.
Ненароком подумаешь с грустной улыбкой: а может у Радиге… было что-то с Коко Шанель? Он очень любил… любить, как и положено ангелам. Любил порхать в свете и в сердцах женщин.
Жан Кокто с улыбкой заметил о нём: Радиге проложил себе путь в литературу и салоны, не только своим чудесным пером, но и.. своим «карандашиком».

Второе фото я тоже люблю. Реймон на нём напоминает мне известное фото Пастернака на стуле, в сером свитере. Жан Кокто стоит слева, прелестно и грозно "отзеркаливая" позу Реймона
Итак, о чём роман? О любви..
Почти банальный и вечный сюжет французской литературы, под пером Радиге, как бы покидает притяжение земное и достигает стратосферы красоты и.. трагедии.
Два юных друга, один из которых — знатного рода, но милый непоседа и очаровательный лентяй — Франс, а другой, менее знатного рода, но рвётся в «эмпиреи Света», как душа после смерти — в рай.
Кстати, мне только сейчас пришло на сердце: а что.. если наши души, летя на свет рая, начиная этот полёт ещё при жизни, в итоге окажутся в восхитительной и бесконечной тьме, перед ярким, как фонарь, источником света, и этот свет будет не рай, а просто некое чувство в прошлом, в памяти самого вещества, и не важно, это будет прекрасный стих, зацветшая в апреле сирень, письмо любимого в травке, или окно возлюбленной на 23-м этаже где-то в Москве, или улыбка любимого человека?
Может всё это и есть — бог?
Главное, разглядеть уже при жизни, — чудо этих мгновений, как они светятся и словно бы кружатся.. и улыбка, и письмо любимого, словно на балу, с любимым человеком.
Не так ли, мой смуглый ангел? Хочешь… эта странная рецензия вдруг зазвучит мелодией Дебюсси и пригласит тебя, несравненную, на танец, у всех на виду?
И есть прекрасная графиня, замужняя.
Всё у неё в браке хорошо: Эдем, а не брак.
Но есть одна грустная деталь: её милый муж, больше любит не её, а — свет, и любит как бы её — в свете.
Словно она — его дивный наряд или.. крылья, для порхания в этом свете.
Радиге чудесно пишет о ней: Маго словно бы любила за двоих, любила так сильно, что оставляла свой отпечаток на графе и заставляла поверить во взаимность чувства.
В первый раз при чтении французского романа, в котором сам текст словно бы нежно бредит титулами и Светом, я подумал, что, знатное Имя для французов, это не просто прелестная декорация для романа, а-ля Бакст, это как бы таинственно взошедшая луна, чудесно освещающая свой путь, прокладывая дорогу не только сердце-лунатику, но и светя своей дорожкой — в прошлое и будущее, одновременно, а это создаёт уже метафизическую тональность чувствам, вневременную, над — временную, словно сама красота и честь, доблесть веков, хотят преодолеть Человеческое, но.. прокляты быть его рабами.
В этом плане роман Радиге изумителен тем, что он как бы разыгрывает вечную трагедию жизни — Любовь, так, словно этот наш глупый и нелепый мир, за который мы так цепляемся, на самом деле — лишь печальный маскарад, довольно пошленький, где мы боимся быть собой, обнажив свои души и чувства: нет, мы прикрываем нашу вечную и божественную природу, «модными» и сиюминутными чувствами, моралью, гордынью, сомнениями, страхами, обидами, стыдом..
И почитаем это — за добродетель и «человечность».
Радиге же показывает, что самый подлинный аристократизм — это Любовь, а всё остальное — мишура и маска.
Когда молоденький Франсуа, влюбляется в графиню замужнюю, он сам стыдится себе в этом признаться: даже наедине с собой, он словно бы носит маску, продиктованную модой «морали».
Именно Любовь, взрослит душу Франсуа, и он, возрастом души, как бы догоняет графиню, а потом и перегоняет её, и… покидая Землю, печально оглядываясь крылом, с улыбкой грусти, замечает, что и графиня «покинула землю».
Их возрасты сравнялись в вечности, став как бы единой душой, словно бы по иному следуя словам Евангелия: Там времени не будет.. не будет ни эллина, ни еврея.
Так и тут: вдали от «Земного и человеческого», словно бы нет глупых понятий и делений: душа и тела, любовь и измена, любовник и муж: есть просто две родные и крылатые души, летящие среди звёзд.
Меня вновь осенило (да, вы правы, я пригубил вино из бокальчика).
Этот феномен взросления в Любви, похож на нравственную теорию относительности Эйнштейна, с примером про двух близнецов, один из которых улетел со скоростью света на звезду, и вернувшись, застал брата — старым, а он сам, был — всё ещё молодым, но душа его — словно бы распрямилась звёздно.
Это беда, когда в любви, душа не летит к звёздам, а цепляется за «земное», крылья работают, как столп огня у ракеты, а движения нет, и вся инерция уходит в пустоту и боль «удержания», так что кажется ошибочно, что это любимый причиняет боль.
И наоборот, чудо, когда душа летит в любви — к Звёздам.
Это и показал Радиге: с Франсуа, спадает, как листва по осени, вся ненужная чепуха, и прорастает лишь свет, словно синева обнажённая и раненая, доверчивая, сквозь ветви осенних деревьев..
Потрясающий эпизод: Франсуа, томясь по любимой вдали от неё, на курорте, увидел из окна, как горит за рекой, сосновый лес, и бросился бежать в ту сторону.
В изумлении и лёгкой панике стал расспрашивать старика-рыбака, что и как.. а тот смотрел на него тихими глазами и не понимал.
И тогда Франсуа, всё понял. Если что-то не можешь изменить, просто смотри на это, как на пейзаж. Как на красоту и грусть вселенной.
И Франсуа уселся на берегу реки и стал смотреть на пожар лесной, как на прекрасный закат.
А мне подумалось.. это ведь обо мне и смуглом ангеле.
Я потерял самую прекрасную женщину на земле. Она покинула меня.. и вместе с ней, я утратил больше, чем утратил Демон Лермонтова: рай и крылья, жизнь, бога, Землю, смысл существования, себя..
Открываю окно, утром, а там — полыхает космос, огромные планеты сияют над клёном, опаляя листву, и листва словно бы падает не на землю, а сразу — в космос. Как и сердце моё..
Тема клоунады, маскарада и безумия — важнейшие в романе.
Что есть клоунада? И безумие? Для дикаря, человек, смотрящий в телескоп — безумец. А ещё больший безумец, кто просто летит в самолёте.
Для аристократов, людей, живущих по законам света или морали, клоунада — это искренние чувства людей, раздетые и без масок: сама любовь — клоун, ибо все её действия, безумны и нелепы: она может розу достать из пустоты.. или сделать так, что бы прямо сейчас, одна удивительная женщина в Москве, улыбнулась на 23-м этажа.
Вуа-ля! Ну что? Я был прав?
Не удивлюсь, если какая-нибудь одинокая старушка, живущая на Колыме, но тоже на 23 этаже, читая эту рецензию, улыбнётся и скажет: Саша… а вы волшебник. Вы мне нравитесь.
В этом плане, безумно важно, что завязка романа началась в цирке, куда пришли развеять свою скуку, граф с графиней и два юных друга.
Один из друзей, довольно банальный — Робен, был знаком с графом и графиней, он кичился этим, словно это дар небес и талант музыканта.
Но скучающему графу взбрело в голову разыграть своего юного приятеля.
Он познакомился в гримёрке с его более знатным и не менее юным другом, непоседой Франсуа, и они договорились выйти все вместе к юному приятелю и сделать вид, что они давно уже знакомы и друзья.
Это тоже, маскарад — чувств.
Как маскарадом и безумием были роды матери графини, которая рожала во время извержения вулкана.
Она ложно стеснялась естественности, мечтала о мальчике.. и когда увидела новорождённую девочку, подумала.. что родила — чудовище.
Не прекрасный ли это символ — любви, который мы так боимся подчас, как греха и монстра?
Не менее прекрасный символ, пару раз мелькнувший в романе — пожилая мать и её сын.
У них снимает комнатку, непоседа Франсуа.
Мать — слепая, её сын, уже взрослый — умственно отсталый, с огромной головой. Рассказывая о временах, когда она была зрячей и выходила в свет… сыну кажется, что он словно бы помнит эти времена, хотя… он тогда ещё не родился.
Это же чистое гурманство для читателя. Набоков наверно задержался на этих страничках. Он любил такие темы.
Человек как бы помнит себя тогда — когда его ещё не было. Он просто доверяет матери больше, чем себе.
Ему не стыдно и не больно как бы «раздеться» до красоты, до красоты и озябшей доверчивости воспоминаний матери, когда она была прекрасна и зрячая, когда она мечтала о большой любви и прекрасном ребёнке.. и эта нежность мечты, словно бы открыла глаза и вздохнула — сын так осознал себя в воспоминаниях матери, и не важно, её улыбкой, веточкой сирени в её руке, её милым сном о любви и ребёнке.
Разумеется, этих рассуждений и близко нет в романе, это просто мои рассуждения. Просто у любви, такой же механизм растворения в чужой душе и воспоминании о любимом.
Утончённое очарование романа в том, что описывая вроде бы избитую тему адюльтера, Радиге уводит сюжет, в сторону от проторенной тропинки — в травку, а если точнее — на карниз повествования, словно любовь и сюжет — лунатики.
На карнизе, стоят полуобнажённые, в ночнушках-крыльях, мужчина и женщина, держатся за руки и смотрят закрытыми веками, на прекрасный рассвет и тихо улыбаются ему.
Феномен этого романа в том, что он целомудрен до безумия. Но целомудрие его, до того плотное и яркое, что как бы преодолевает, продавливает себя, как.. Чёрная дыра: в астральном смысле, эта целомудренность, становится даже более интимной, чем самая жаркая страсть.
Но для ангелов, одинаково невинно и прекрасно, и музыка Дебюсси, коснувшаяся зардевшейся раковины уха, и травка, целующаяся с мотыльком, по-французски, и сплетения снов двух влюблённых..
Если бы красота травки и музыки, обрели иные очертания, близкие к человеку, то люди бы их прокляли как развратников и… последователей де Сада.
Это беда людей: уродовать красоту, бога и мир — своей «мордой души».
Я не знаю как это удалось Радиге, описать высший лунатизм любви и души.
Они словно бы ходят где-то там, на карнизе, в недосигаемой чистоте, не ведомой морали и людям.. а на земле, их тела и поступки — словно их тени-дети, милые и чуточку нелепые.
Мне на ум пришёл образ (не один — с кузнецом! как в том фильме), что момент зарождения любви в сердце и судьбе человека, который противится этой любви, похож на нежнейший и странный вид оборотничества.
И если обычный оборотень превращается в медведя или волка, то в романе, душа и судьба женщины, замужней и верной своему мужу, как бы нежно превращается… в травку.
Точнее, в травку на скале, в цветок на скале. Словно бы у каждого человека есть область души и судьбы, которая как бы зябнет под вечными звёздами и ночным прибоем океана, и похожа на скалу, немую и грустную, и вдруг.. эта часть души, бывшей «мёртвой», быть может 100, 500 лет (мы ведь в любви берём звёздный размах всей души, или следуя морали, с её лупой аутиста-энтомолога, будем равнять душу и любовь лишь с тем, что видим здесь и сейчас??)… оживает и цветёт!
Ах… как очаровательно об этом пишет Радиге!
Графиня противится пробудившейся любви в её сердце. Она борется с любовью, словно Иаков с богом, в ночи у реки.
Она боится признаваться себе, что она — полюбила, и ей пока безопасно ощущать это чувство безымянным, словно оно — ангел, силуэт которого виднеется сквозь листву души, и потому графиня нежно путает свою любовь к Франсуа, и к мужу.
Я бы назвал это нежной синестезией любви, когда наши чувства смещаются в сторону «стайкою наискосок», покидая своих границы, почти так же, как душа покидает тело, и как бы смотрят на себя со стороны.. и не узнают себя, как-то крылато, лаская мужа… мыслями, а на самом деле, в его отражении, лаская непоседу Франсуа, и наоборот: испытывая злость и стыд от чувства к Франсуа, графиня как бы зеркально и вспять, сознаётся себе, шёпотом, что она.. на самом деле, любит больше не мужа, но — Франсуа, и мысленно сражаясь с ним и с чувством к нему, она на самом деле казнит себя: свою утрату чувства к мужу.
Он хороший… муж, но просто она его не любит и в ней всё это время томились исполинские крылья любви, и вот.. Франсуа стал тем, кто высвободил эти крылья.
Читая о том, как муж графини, утончённый и милый человек, но.. пустоватый, изменяющий ей — чуду, с другими, имел склонность к милой лжи: приукрашал факты своей биографии, родословной (в замке его подвала скрывался король Людовик во время революции), а жена его, ненароком, умолчала, как в машине, когда они ехали домой, Франсуа нежно коснулся её руки и остался «в руке».
Так вот, мне впервые представилось, что иногда, ложь, это не нечто плохое, а что ложь может быть неким видом лунатизма, и желанием уйти, свернуть в сторону от грубой и лживой действительности мира, в которой созданные друг для друга души — могут быть разлучены.
Это так же безумно, как если бы мы сказали Лермонтову: не езжай на Кавказ! Это грех!
Или музыке бы сказали: не встречайся с Бетховеном! Всё равно он тебя бросит и не станет даже слушать!
Что-то мне стало бесконечно грустно от этой темы. Я ведь описываю и свой ад.
Мне кажется, что телесность человека в той форме, какова она есть и брак, это одинаковые формы безумия и какого-то нелепого маскарада, словно кто-то очень огромный, страдающий идиотизмом, строил из огромных кубов и бетонных плит, некое сооружение, и они падали у него как попало, друг на друга, как в нелепом тетрисе на 9 скорости, и получались мразматические тупики человеческого тела, пола, цивилизации, морали, нормы..
С точки зрения физики, строение человека — безумно: мочеиспускательный канал и канал для продолжения жизни, один и тот же.
Если бы так строили здание, то такому горе-строителю дали бы тюремный срок.
А что делаем мы? В этом безумной клоунаде маскарада, мы больше верим этим стенам и тупикам жизни, чем запертым в них и изувеченным чувствам.
Вы только представьте: жил некий ангел. На него упала плита и придавила, и почти рассекла его надвое.. как крылья.
Он ещё сохраняет ощущение, что он — ангел, что другая часть его тела, сокрытая плитой — это он сам, и что он умрёт без неё, или она — без него.
А что делает это чудовище — мораль, и жизнь? (то ещё чудовище).
Они, как маньяки-сообщники, желают разлучить две половинки раненого ангела, называя их — грешниками и развратниками, и… рвут их, по живому, таща в разные стороны, не взирая на их нечеловеческие крики.
Господи, как мне невыносимо душно и больно жить в моём теле и в этой глупой жизни!
Я бы хотел жить в исправленном мире, где ад любовного треугольника решался бы просто: если два человека созданы друг для друга, им не мешали бы быть вместе, законы физики, природы и самое тело бы таинственно изменялось: один из влюблённых, чувствуя, как бессмысленно и тяжко жить без любимой, просто становился бы частью её милого существа: не важно, её дыханием, улыбкой, стоном в ночи в объятиях любимого (другого), яркой и счастливой капелькой пота на её милой шее, или даже просто — белым носочком её.
И если один из двоих влюблённых — хотя бы на миг засомневается в этом, боясь утраты себя (кругом же, то и дело кричат психологи, блогеры и прочие фантастические существа, — возлюби прежде всего, себя!), значит, он просто не любит по настоящему, и такую любовь, такого влюблённого, следует послать — к чёрту.
О мой смуглый ангел… ты ведь и правда не знаешь, как сильно я тебя люблю: не думая, с радостью, я променял бы рай и бессмертие души, на простую возможность… стать твоей милой улыбкой или хотя бы.. наволочкой, на твоей чудесной подушке, в которой словно бы сложены мои печальные крылья.
Слёзы в горле стояли в полный рост, от боли за героиню, которая мучилась этой пробудившейся любовью в её сердце и старалась.. убить её: душа её кричала.. судьба её кричала… Но никто не слышал.
Хотя, нет, один человек услышал.
Гениальный ход Радиге.
Все мы помним пронзительное письмо Татьяны Лариной — Онегину.
Знаете кому написала пронзительное письмо — графиня, прокричав в нём о своей любви и боли?
Я ещё не читал о таком. Она написала.. матери, Франсуа.
Не смейтесь. Это только на внешнем уровне «моральной оценки», кажется забавным, словно учительница вызывает в школу маму: мол, вот что натворил ваш сынок! Я… влюбилась в него!
Когда мы пьём в ресторане дорогое вино, нам важно знать, где оно делалось. Какой год.
Так же важно и при чтении, знать нюансы красоты, французские нюансы, которые и сами французы, я уверен, уже не все понимают: в смысле данной сцены, по крайней мере.
Это было письмо не столько «маме нашкодившего юноши», сколько спиритуализм Света: Графиня, и тот размах Света и имени, которые полыхали за её плечами, сообщался с другим Светом, Именем, с нечто горним и утончённым: это почти диалог ангелов.
Ладно, пока я окончательно не надорвал своё сердце, пора заканчивать.
Скажу лишь напоследок, что Радиге в конце романа, сблизился с Достоевским, с его карнавализацией трагедии: у Достоевского ведь тоже крылья души и трагедии расправляются в момент дней рождения и праздника.
В конце романа, к графу в дом приезжает русский князь, который бежал от ужасов революции: он несчастен и нелепо одет, как клоун.
Гениальный приём: любовь — равная стихии, революции и землетрясению: это почти язык ангелов, который мы не понимаем, но который внимательно слушает - Вечность.
Русский князь — словно сама любовь, между графиней и Франсуа. Оболганная и изгнанная из этой жизни.

Отъезды, дают нам право на откровение, проявление чувства.
Махать платочком на перроне — нормально и красиво, но это же действо в другом месте, покажется нам безумием.
Разве это не о любви? Господи.. да всё в мире, о любви, даже первая снежинка за моим вечерним окном, и вот эта качнувшаяся веточка клёна..
А что есть, отъезд? А разлука с любимым, разве не вечный отъезд?
А ощущение, что утратив любимую, ты близок к смерти и почти космическому холоду загробных пространств, разве это не тот же перрон? Сердце запрыгивает в ночное письмо, словно в последний вагон и машет платочком: сердцем..
И разве так важно, что вагон стоит на месте и любимой нет не вокзале, и что видят твой платочек, лишь синичка и удивлённый сторож, который с грустной улыбкой хочет помахать тебе рукой, или метлой, но стесняется?
А если разлука с любимой — это нравственная разновидность смерти и отъезда к звёздам?
Позволено ли тогда влюблённым.. нежно обняться? Стать на миг, снова — одним существом, ангелом?
Неужели нужно чуточку умереть.. чтобы понять это?
Читать далее
50
717
laonov9 ноября 2025 г.
Лунатики любви (рецензия Andante)
С данным писателем меня познакомила Цветаева. Нечаянно. Рикошетом. Впрочем, моя жизнь — сплошной рикошет: кто-то стреляет на дуэли в небо, с улыбкой, а я падаю в травку, раненый.
В своей подборке с любимыми книгами Марины, я искал Анри де Ренье. Потом искал Ренье в магазинчике и случайно нашёл рядом с книгой Ренье, — загадочного Радиге, в одном томике с Ренье. Словно двое мужчин спали в одной лиловой постели, а.. между ними, лежала очаровательная и смущённая женщина: Сидони Колетт.
Уже потом я вспомнил, как Цветаева писала в своём дневничке (кстати, как и Радиге, она писала свои тексты в школьной тетрадочке) об одном из самых романтических своих переживаний, когда она, восемнадцатилетняя, в Крыму, провела всю ночь с одним нежным мальчиком, на скале, встречая звёзды, как вечную, бессонную зарю.
Там почти не было ничего интимного. Они просто говорили, говорили.. может, во тьме мелькали, как метеоры, нежные касания, один-два поцелуя…
Этот роман — маленькое чудо. Как и автор. Он умер всего в 20 лет. Его похороны устроила Коко Шанель. Писатель Жан Кокто, был в диком трауре, потому что он открыл этого нового Артюра Рембо в мире литературы: Радиге написал свой роман всего в 16 лет.
Я уже много раз сетовал на то, что современный читатель, к сожалению, утрачивает культуру чтения, разбалованный дичайшим разнообразием литературы, как ребёнок, уже толком не могущий отличить изысканность родниковой воды или берёзового сока, от газировки, или распознать, почему Достоевский или Тургенев бесконечно выше приключенческих романов Купера.

Слева - Реймон Радиге. Рядом с ним - Жан Кокто.
Читатель, как ребёнок, зачастую уже не знает, не то — как понимать текст, нет, корень проблемы выше — он не знает, чем читать, текст. Чем воспринять сложную красоту Платонова? Или трагическую красоту фильмов Бергмана? Ясно же, что в современном мире потребления, жизнь учит «пробовать» и Тургенева и Остин и Платонова — одним и тем же чувством, с некоторыми поправками.
Но это ведёт к трагедии и пошлости восприятия. Всё равно что пытаться плавать — на суше, пытаться нежный цветок, съесть, а не обонять его.
Для восприятия Остин и Платонова, в душе должны с болью прорезаться два совершенно разных органа восприятия, как два крыла. Но этого никому не надо. Это больно и муторно. И в итоге мы получаем детские брюзжания, а не молитвенность соприкосновения с красотой. В некоторой мере, этот инфантилизм восприятия напоминает любовь главного героя романа Радиге: подросток 15-ти лет, влюблён в 18-летнюю замужнюю девушку.
Пробежался по рецензиям на данный роман. Там такой же инфантильный ад: ах, мило, но не более, так, словоблудие талантливого подростка.
Или: и где вы там встретили любовь?
С тем же успехом можно довести эти мысли до солипсической честности и пустить себе пулю в лоб: потому что в этом глупом мире, нет ни бога, ни Той самой любви, и даже — Человека ещё толком нет на земле, словно земля ещё почти безжизненна и пуста, как в утро первого дня Творения. А что есть? Так, милые и трагические попытки бога, любви, человека.. словно к груди ангела, приложили крылья, как дефибриллятор, и пропускают ток, в безуспешных попытках оживить ангела, но в ответ он лишь нелепо и в то же время как-то мило, содрогается, словно силуэты и тени чувств и слов подростка на первом свидании.
Неужели мы и правда потихоньку разучиваемся видеть прекрасное, подменяя это желанием видеть в искусстве — себя, свои желания и капризы?
Жан Кокто заметил, что этот роман похож на искреннюю исповедь очаровательного зверочка.
Мы же не дети, которые после вопроса: тебе понравилась сказка? Отвечают — нет, она плохая.
Ты спрашиваешь: почему? — потому что грустная.
Так и тут: если персонаж нам не нравится и он нелеп, пусть и прелестно-нелеп, то мы в детском солипсизме мышления по смежности, а не по существу (о, исконное гегельянство наших мыслей!), слепо и глупо не замечаем, что в протянутых нам не мытых ручках чувств, находится нечто прекрасное, некая правда о трагедии жизни и её вечной красоте.
Может в той же мере мы разучиваемся видеть в мире — бога, потому что слишком часто он является нам в рубище истин?
Я уже не говорю про банальные истины: в 16 лет, написать — Так, о метаниях любви и малейших изгибах души, словно ласточка, попавшая вдруг в космос, и бессильно и нелепо бьющая крыльями в пустоте, уже само по себе — роскошь и чудо искусства.
Всё равно что услышать от младенца в 9 месяцев — малоизвестный стих Пушкина. Услышав такое, можно нечаянно выругаться, матерно, и нежно. Быть может этот стих лишь в одном месте и точке вселенной мог стать не средним, а гениальным — вот сейчас, в устах этого младенца.
Так и простой цветочек флокса, если бы мы увидели его на луне — был бы чудом, не меньшим, чем мироточение икон или левитация йога в глубинке Индии.
В чём же проблема восприятия? Неужели в том, что, например, читатель, просто «накушался» много подростковых романов (или романов, по уровню, как у подростков?) и подпортил себе вкусовые сосочки души, и когда к нему в руки попал подросток - подлинное чудо, он уже не в силах увидеть в нём — чудо?
Так Чарли Чаплин, на конкурсе двойников, занял лишь третье место.
Но опять же, это всё слишком очевидно. Даже вне того, что данный роман написан мальчиком-вундеркиндом, он сам по себе, маленькое чудо искусства. Неужели, чтобы разглядеть это, нужна эстетическая аскеза, т.е. некая нравственная дистанция от того шумного и пёстрого потока современного искусства, которое портит наш вкус, если его потреблять неумеренно?
Неужели нужна кровная сопричастность к сиянию нежной и ранимой красоты прошлых веков, словно к свету негаснущих звёзд? Ибо этот чудо мальчик, Радиге, — плоть от плоти, нежной красоты Манон Леско, Шатобриана, Пруста, Бальзака, но эта озябшая и девственная красота, как бы закутана в крылья новой и ранимой формы, как подросток, выходящий из синевы моря, словно из неба, кутаясь в белое полотенце, улыбаясь при этом, чудесной смуглой девочке, с удивительными глазами, чуточку разного цвета. Словно он чуточку умер и сразу воскрес.
Любопытно, что роман был опубликован в 1923 г, а ровно через девять месяцев, Радиге скончался (после купания, он заболел).
Возраст плода, в теле женщины, но как-то лунатически вышедшего за пределы тела матери, и в этом смысле, сама жизнь словно бы дописывала послесловие к роману. Потому что так бывает только у настоящих писателей: их жизнь — лишь черновик. Их жизнь и творчество — суть, одно целое: выстрели во что-то одно, и оба — умрут. Такое даже во сне не может представиться большинству современных писателей, пишущих для забавы и просто удовольствия, или денег. Пишущих быть может и получше Радиге, но… не всем сияющим размахом своей жизни, души.
В этом и чудо таких писателей как Радиге, Платонов, Цветаева, Рембо.. или вот эта улыбка чудесной женщины, на 23 этаже, в Москве. Правда, мой смуглый ангел?
Потому что подлинный стих, как и роман, не обязательно написан чернилами. Быть может вон тот алый листик клёна на ветке, улыбающийся вам, не менее гениален, чем сонет Петрарки. Но кто это увидит? Кто его издаст? Ангелы? Одинокий ребёнок? Синичка озябшая?
Ещё мне подумалось, что Набоков, в своём романе «Король, дама, валет», сделал нежный и лунатический оммаж, крылом музы (порой взмах крыла музы, в синеве воздуха, похож на изящный взмах ножки балерины), в сторону романа Радиге, в котором главную героиню, тоже звали — Марта, и там тоже был любовный треугольник.
По крайне мере, в моей подборке с любимыми книгами Набокова, есть роман Радиге. Правда.. другой.
Как я узнал из одного французского сайта, роман Радиге — биографичен.
Когда ему было 14 лет, в разгар первой мировой, родители наняли ему учительницу: очаровательную 23-летнюю Алису Сонье.
Она была замужем. Её муж был на фронте и она изнывала в тоске. Мальчик был очаровательным непоседой. Разве можно было избежать романа? особенно.. если жизнь поэтов, иногда пишут — музы, участвовавшие раньше, в романах Манон Леско или в романах Бальзака.
Это же чистая мистика, если вдуматься.
В этом плане, конечно, любопытно то, что в своём романе, Радиге, нежно сдвинул возрасты героев, как бы приблизив друг к другу: мальчику — 15 лет, а потом и 16 (словно душа и судьба встали на цыпочки и подарили свои губы, вместе с сердцем — любимой, которая наклонилась к любимому, — небом возраста, как бы раздевшись временем, до 18 лет, скинув всё ненужное: это вообще женский дар — уметь раздеться перед любимым, даже в цифрах возраста, веса… не важно.).
Как я узнал на том же французском сайте с биографией Радиге, в черновике его было около 20 вариантов названия романа: Эммануэль, Зелёный плод..
В моей жизни тоже было нечто подобное. Это рай и ад моего детства. Мне было 13, ей.. за тридцать. И что забавно, разница в возрасте была такая же, как у Есенина и Дункан — 18 лет.
Эта трагическая связь тотально расшатала мне нервы, сексуальность..
Может приступим к роману?
В своё время он вызвал скандал. Не просто адюльтер, тем более, с французским «Лолитом», но этот адюльтер усугублялся тем, что он свершался за спиной мужа, проливавшего кровь на войне. Такого раньше не было.
Фронтовики были в ужасе и писали гневные письма. А роман раскупался как пирожки..
Мне даже подумалось, что Радиге бессознательно поиграл на теме Анны Карениной, дивно всё вывернув наизнанку, как фокусник-ребёнок, случайно вытащивший из чёрной шляпы, не кролика, а… сопротивляющуюся смуглую ножку одной прелестной москвички, занимавшуюся йогой (крик на 23 этаже, где-то в Москве), и крик мальчика-фокусника и смех — зрителей.
Герой Радиге, подросток-непоседа, встретил свою любовь — на вокзале: она сошла с поезда, словно бы прибывшего с небес. Каренина так Вронского встретила.
Как мы помним, после гибели Анны, Вронский уехал на войну, в Сербию.
У Радиге дивный перевёртыш: война разразилась из-за убийства — в Сербии, и уехал на войну не любовник, но — муж, фактически — «Каренин».
Есть в самой атмосфере романа, что то неуловимо экзистенциальное.
Нет, не только в природном отношении подростка к жизни: это самый древний в мире цинизм, по своему милый, и трагичный. Словно мир родился вместе с ним и он, подросток, центр мира и вся красота природы, веков, и тайна далёких звёзд и бытие бога, любви — равны биению его сердца, которое даст им фору.
Это по своему мило, и.. ужасно, конечно, как исток многих трагедий многих из нас, когда мы совершенно по детски теряем ориентиры в пространстве и искренне думаем, что какая-то мимолётная и нелепая чепуха, будь то — обида, сомнение, страх, эго, гордость.. много больше и важнее Любви, нашей бессмертной души.
И в этом смысле, конечно, роман безумно актуальный, потому что, какими бы взрослыми и умными мы себе не казались, у многих наших чувств, грация — угловатого и нелепого подростка.
Наверно, есть в этом что-то метафизическое: мы не можем повзрослеть целиком, всем возрастом души, и в той же мере мы не сможем умереть целиком: талые роднички нашей души и любви, будут мерцать то тут то там, в мире, в воспоминаниях и в снах разных людей.
Да, это по своему ужасно, когда подросток думает: эти четыре года войны, для меня были четырьмя чудесными годами каникул.
С другой стороны, этот мир — ужасен, где взрослые, заигрались, как дети на перемене и снова развязали кровопролитную войну из-за очередной чепухи. Порой с удивлением оглядываешься на мир и думаешь: а есть ли в этом мире — хоть один взрослый?
Нет, взрослым быть легко, но вот что бы постоянно, и в этот миг, и через час… и вечером, не срываясь в подростковые девиации.
Мне даже подумалось, что та первая мировая война и «4 года каникул», были для героя, эдаким «годом без лета» в 1816 году, когда на далёком острове Тамбора, взорвался вулкан, изменивший климат, и в далёкой Швейцарии, на вилле Байрона, от непогоды укрылись Мэри Шелли и Перси Шелли и вилла заиграла запретными страстями и историями, породив — Франкенштейна.
В некоторой мере, любовь 15-него юноши и 18-ней замужней девушки, была таким вот.. нежным и ранимым монстром.
Почему? Может потому, что по сути, это роман двоих детей, тени судеб которых были больше них самих?
Девушка была по сути ребёнком, очень нежным и ранимым. Родители держали её в ежовых рукавицах. Муж, не разрешал ей читать Бодлера и посещать бары.
Кем был для неё этот пятнадцатилетний непоседа, зачитывающийся Бодлером, не похожий на сверстников?
Кого она полюбила? Может он был для неё.. спиритуалистической частью её души, её же крыло, которое, как лунатик, почему то жило в другом городе и было мальчиком?
Если читатель будет честным, то он с улыбкой грусти, узнает в чеширских качелях души мальчика, не только себя, наивного, милого и дивно-нелепого.. в юности, но и уже по-сейчас.
Иной раз мне казалось, что мы наблюдаем дивного франкенштейна любви, но словно бы перевёрнутого, как в фотографическом негативе: девушка, пусть и наивна безмерно, но и безмерно чиста. Её запретная любовь к мальчику — сродни высшему лунатизму, это почти общение на горних высотах мыслей и истин — со своей же душой.
Нам же не стыдно и не грешно перед любимым человеком или перед родителями, что мы общаемся со своими снами, со своей душой, что мы порой нежно ласкаем свою душу, а порой и.. тело, своё, словно бы мысленно общаясь с телом, на языке светлячков, пульсируя светом сердцебиений, воспоминаний о чём-то ласковом, словно бы существовавшем до нашего рождения, когда мы были травкой, ласточкой?
Если 15-летний непоседа, был для девушки тем же, чем является встреча одного лунатика, с другим — на карнизе крыши, то разве это не чудо? Это встреча души с самой собой. Она — вне морали и вне греха. Беда её в том — что этой встрече мешает время, (возраст) и телесность: если бы просто две души встретились.. словно пижамки лиловые, сбросив к постелям — тела.
Если именно этот мальчик — сердце её души, помог ей понять, что она не любит мужа, что она сама ещё ребёнок, который хочет летать.. разве это грех?
Но с другой стороны, мальчик — бесёнок, как и все подростки, по природе своей демонической, ибо не знающие своих границ.
Мне интересно, многие ли разглядят в романе, это прелестно-трансцендентную нотку, когда словно бы некий незримый ангел сделал некий надрезик на плоти жизни, освободив кровь, словно истомлённую душу и сны?
И качество ирреальное, крылатое качество детских каникул, было передано некоторым истинам, чувствам, огромному кусочку жизни, как Будда, поджавшей колени и воспарившей над землёй и.. толпой.
И в этом одно из очарований романа: мальчик, словно Робинзон на острове своего возраста, встречает свою Пятницу. Она тоже — спиритуалистическая часть его крылатой и бесприютной нежности.
Но беда его в том (и очарование романа), как прелестно-нелепо и мило, душа ребёнка пытается расшатать свой возраст и свою любовь, нежно теряя границы себя и любви, в этих качелях, то сомневаясь в себе, то сомневаясь в любимой, то в мире и боге, который вместе с любовью умирает и воскресает по пять раз на дню.
Это только со стороны кажется милым, нелепым, забавным, но ведь это о всех нас.
Прелестны даже самые формулы мыслей подростка, которые тоже — о нас.
Например в моменте, когда мальчик, как пьяный мотылёк, пропорхал возле цветка другой женственности, возле подруги свой возлюбленной, целуя её ножки и шею, не ради измены, а просто по детски и (по смежности, как философы школы Гегельянства), нежно путая женственность и женщину, как пчёлка путает один цветок и другой, заботясь только о качестве мёда и красоте полноты чувства своего Я, так и наш мальчик, потом нежно ревновал любимую лишь потому, что представил, что она бы сделала так же и не сказала бы ему, и в этом порыве, тенью ревности, и несовершённым поступком любимой, он не только прикрывает свой поступок, но и по сути, занимается нравственной мастурбацией, лаская свои же мысли, не замечая боль и душу другого: повторяю, это всё о нас, просто мы не сознаёмся себе в этом, что часто, ад отношений происходит от того, что мы общаемся с собой, со своими разнузданными тенями, по детски угловатыми и нелепыми, как полёт пьяного мотылька, но не с душой того, кого мы любим.
Это всё милые кульбиты души в завечеревшей невесомости. Если бы птица вдруг оказалась в космосе, она бы так нелепо и трагично била крыльями, что могла бы сломать себе крылья или пробить грудь, крылом.
Но мы то не видим этой пустоты, корчась точно так же в муках ссоры и недоверия, и искренне думаем, что это чувства любимого нас ранят, а не мы сами.
Как вам такая строчка мальчика, достойная строки Бальзака? — «Своим единственным радостям, он (муж) был обязан моим угрызениям совести».
Это он о том, что сам же диктовал любимой, нежные письма к мужу на фронт. К этому времени жена уже давно поняла, что не любит его (мужа) и противилась до слёз, писать ему хоть что-то.
Разве это не сшивание разных частей Франкенштейна? И потом очередной кульбит ревности, в пустоте.. по сути, ревность к теням своей души, судьбы, всё растущих, как исполинские крылья.
Иной раз казалось, что девушка — это парень, пусть и наивный, но безумно нежный и честный в своём чувстве, словно верный лунатик любви, ступающий по одной тропке карниза: вилять в сторону, это не просто пошлость для него, но и гибель.
А у мальчика.. сплошное виляние. Потому что юность — бессмертна, как ему кажется. Да это так и есть. Быть может единственная дарованная нам вечность — это наше детство, и потому наша вечная тоска и воспоминание, словно ласточка раненая, возвращается в наше детство и юность, чтобы восполнить наше кровоточащую и тающую вечность.
Мальчик-лунатик знает, что если упадёт — то упадёт в цветы. Для него эти крылья возраста — любовь, лишь милое приключение, как лазанье через забор, через плоть и судьбу — девушки, за яблочками счастья.
Да, именно в нём было больше женственности, чем в девушке. Но в ином смысле. У девушки была некая райская женственность: она полюбила, она нашла свою вторую половинку. И всё остальное не важно уже, словно бы мир уже чуточку умер. Пусть он летит к чертям, или к звёздам в созвездии Ориона. Ей это уже не важно.
Это трагедия мира, а не её, что найдя свою вторую половинку души, она не может её просто вобрать в себя, как запах сирени или музыку, впустив в своё сердце, как бы забеременев биением сердца.
А мальчик.. напротив, кажется девушкой. Более того, кажется, что это экзистенциальный мальчик, у которого идут месячные, которые не остановить ни подорожником, ни белым крылом любви, словно кровоточит сама юность — душой и любовью, и душу мальчика швыряет от одного чувства, к другому, как морячка на палубе в девятибальный шторм.
Вспомнил тут один забавный момент. Когда я был ребенком, лет 10 мне было, одна девочка, чуть постарше, у которой уже начались месячные, решив в очередной раз нежно поиздеваться надо мной, шепнула мне, что у некоторых мальчиков, кто влюблён очень сильно, могут пойти месячные. И сказала мне, загадочно прищурившись: кажется.. ты именно такой мальчик.
И я себе места не находил. Я как приговорённый к казни, ждал, много дней, что у меня пойдут месячные. Скитался по оврагам и заброшенным зданиям, как чудовище, избывая свою тоску. У меня тогда случился нервный срыв (я был очень впечатлительным).
Ко многим строчкам этого романа, можно нежно прильнуть устами, словно к бокалу с хорошим вином.
Как вам такое? — Итак, безумства наших душ утомили нас этой ночью гораздо сильнее, чем безумства нашей плоти.
Это же чистый Пруст!
А как вам такое? — Именно теперь, когда мне казалось, что я её разлюбил, я начинал её любить по настоящему.
Это же чистейший спиритуализм любви, когда нам тесно в нашей прежней морали, возрасте, жизни, времени.. не важно, мы пытаемся бессознательно разрушить то, что нам мешает быть с любимым, но по смежности чувств, мы путаем эту боль разрушения и освобождения, с нашим чувством.
Это же.. юный Платон!! И как? Как это объяснить нерадивым читателям, привыкшим к пошлости или бульварному чтиву? На пальцах? Платона?
Ах, если бы на крыльях…
И вполне логично, что в итоге, Марта — забеременела. По сути, сама ещё ребёнок, забеременела от ребёнка.
И отношения с мужем на фронте, становятся пронзительно спиритуалистичными, словно он уже умер и они переписываются с далёкой звездой, с душой.. почти — со своим ребёнком, в чреве.
Человек, расшатывающий свой возраст и любовь, как корабль в бурю, становясь морем, разве может завершить это иначе, нежели трагедией, в итоге, перелившись через борт, как бы нежно умерев, точнее — родившись в мир, для себя, взрослого?
В этом смысле, композиция романа, столь же гармонична, как мелодия Дебюсси — Танец снежинок, и как узор снежинки, на далёкой планете, где снежинки огромны, как письма влюблённых, долго не писавших друг другу.
Не помню, что бы такое было со мной Я всю ночь писал рецензию. Один нюанс: во сне.
Просыпался, снова тонул во сне, и там писал рецензию, но — образами, порой даже — губами, на теле любимой.
Грустно, что сейчас, днём, уже мало что уцелело в памяти. Помню, что во сне, девушка, прекрасный смуглый ангел, томясь по письмам любимого, в тёмном лесу, во время дождя, вся мокрая, откопала некий ящик, похожий на гробик, но он был пустым. Девушка не грустила от этого, она опустила на дно, свои яркие от лунного света, ладони, и они вдруг стали письмами, и её губы осветились грустной улыбкой.
И дождь вдруг прекратился и стало светло и нежно во всём лесу, словно лунный свет поднялся с колен и встал впервые, в полный рост Света, и мои губы прильнули к милой шее смуглого ангела, и он улыбнулся ещё раз, обернулся.. но никого не было. Лишь кленовый листок тихо упал с ветки.
И тогда я понял.. что меня давно уже нет в этом мире, я — умер, и тогда я от бессилия снова коснуться любимой, проснулся.
На моих глазах были слёзы: тень от дождя, в моём сне.
О мой смуглый ангел.. мне иногда кажется, что когда я сплю и ты мне снова снишься, мой сон приобретает твои милые черты, сам лик сна, становится как бы твоим ликом, нашим общим ликом, диком чудесного ребёнка, исповедующегося — богу, как и положено ангелам.. падшим.
Читать далее
44
746

Все рецензии

Цитаты

kamimiku3 декабря 2014 г.
В ранней юности человек представляет собой животное, весьма стойкое по отношению к боли.
14
936
kamimiku3 декабря 2014 г.
Власть видна лишь тогда, когда ее употребляют неправым образом.
13
798
Net-tochka10 июня 2013 г.
Мне хотелось побыстрее возмужать, чтобы обходиться без любви и не жертвовать ей ни одним из своих желаний. Я еще не знал, что зависимости все равно не избежать и лучше уж быть рабом своих чувств, чем своей чувственности.
12
64