Рецензия на книгу

• 

  laonov11 декабря 2025 г.

  Приглашение на бал (рецензия adagio)

  Мне кажется, что однажды, перевернув последнюю страничку французского романа, я допью вино в бокале, блаженно откинусь в постели и чудесным образом заговорю с потолком, на безупречном французском: Dieu.. quel beau roman! Oh mon ange de Moscou, comme je t'aime..
  Мне кажется, в этом смысле будет развиваться эволюция искусства и души человека: нежно сотрётся грань, между искусством и душой: некий роман с искусством. Будет выравниваться атмосферное давление между душой и Прекрасным.

  Один влюблённый читатель, словно апостол, на которого сошёл дух святой, вдруг заговорит на французском или напишет изумительное письмо на японском, своей московской возлюбленной, другая читательница, от избытка нежности, во время чтения Цветаевой, превратится в ласточку или в травку апрельскую: муж откроет дверь… а в комнате никого нет, лишь ласточка нарезает круги, или травка растёт в постели. И лежит письмо на японском, в травке: травка, как бы нежно проросла сквозь письмо, словно персты влюблённых сплелись..
  Будет ли это считаться изменой? Не думаю.

  Когда писателю Мисиме, было 16 лет, он в интервью сказал: лучшая судьба для писателя, это написать такой роман, как Бал у графа Оржеля и умереть в 20 лет.
  Сейчас заглянул в свою подборку с любимыми книгами Набокова. Оказывается, там есть этот роман Радиге.
  Набоков как-то назвал Джейн Остин — ребёнком-гением.

  Радиге, этот французский Артюр Рембо 20-го века, в прозе, был именно таким ребёнком-гением.
  Чудо этого мира: гении-дети, и не важно, в любви или в искусстве.
  Мой московский смуглый ангел — это гений любви: ребёнок, с исполинскими, тысячелетними крыльями, которые ему только мешают в «земном бытии».
  Такими же детьми-гениями в искусстве, были Лермонтов, Перси Шелли, Эмили Дикинсон, Радиге..

  Радиге за свою короткую жизнь (умер в 20 лет), написал всего 2 романа.
  Первый — в 16 лет: Дьявол во плоти. Реймон Радиге - Дьявол во плоти
  Роман скандальный, и основанный на биографии Радиге: о любви подростка и замужней женщины, муж которой уехал на фронт.
  Очаровательнейший роман, по форме, стилю и... трагизму.
  Когда я не так давно писал рецензию на этот роман, я пытался сформулировать феномен чуда — Радиге: мол, всё равно что младенец вдруг стал бы читать стихи Пушкина, пусть и чуточку сбиваясь в интонациях.
  Сейчас же, закончив последний роман Радиге, уже «зрелый», написанный 20-летним юношей, я, кажется, понял чудо Радиге. Точнее, меня осенило, под каким углом на него нужно взглянуть.

  К французскому предисловию к роману, Жан Кокто, ближайший друг Радиге, с которым у него были отношения, если не ошибаюсь, написал так (роман вышел после смерти Радиге и не был толком завершён, хотя и «поставлена точка») — Радиге в 20 лет написал роман, который просто не мог быть написан в 20 лет.

  
  Люблю первое фото. На краю, сидит Жан Кокто, а Реймон, сидит позади него с сигареткой.
  Портрет рядом - работа Модильяни: позировал Реймон.

  Так вот, мне подумалось: угол наклона, небесный крен Красоты, души, в романе был таким невероятным, ибо во многом он был равен Толстому, Прусту, Бальзаку, Шадерло де Лакло с его «Опасными связями», что если бы мы могли не заметить смерть Радиге и продолжить эту линию красоты в восхождении, под «углом вечности», то в возрасте Пруста, Бальзака или Толстого, мы бы увидели — некую запредельность и очертания бога: всё равно, если бы спутник Земли вдруг таинственно покинул солнечную систему и вдруг оказался у Созвездия Ориона и стал бы передавать таинственные сигналы, ибо то, что он увидел там…

  С другой стороны, читая отзывы на «Дьявол во плоти», может накрыть экзистенциальный кризис: такое ощущение, что люди вышли из пещер, после апокалипсиса, и.. почёсывая свои косматые спины, хвостом, морщатся на дивные руины Нотр Дам-де Пари, на картины Рафаэля, на осенние звёзды в сиреневом небе…
  Я не шучу. Это апокалиптическая трагедия нашего времени: утрата навыков общения с Прекрасным.

  Отношение к Прекрасному, как к «еде», фастфуду, которым просто можно утолить зуд пустоты или скуки.
  Наверное, в идеале, чтобы оценить чудо Радиге (и не только: Платонов, Набоков, это такое же чудо, это — дети-гении, в них виден крен души в звёзды и силуэт бога), нужна некая «эстетическая молитва» — очищение.
  А если говорить не «высоким штилем» — нужно просто выдержать паузу в чтении между книгами.

  Мы почему-то не удивляемся, что если пить газировку, или сладкий кофе, или какую-нибудь милую чепуху, и сразу же после этого отведать дорогого вина, то, разумеется, вкус этого вина будет убит на 90%.
  Это элементарный факт. Так почему же мы так не уважаем искусство, что относимся к нему — хуже, чем к еде, и позволяем себе сразу же, не прополоскав нёбо — небо души, после читательской газировки, сразу же приступать к Прекрасному и чудесному? Особенно, если мы попробуем суррогат, довольно пошленько, своей разбавленностью, похожий на «оригинал», то оригинал для нас — померкнет, как звёзды в небе, от зажжённой спички.

  Похороны этому ребёнку-ангелу устроила Коко Шанель.
  В этом тоже был некий символ: само изящество и стиль, как бы склонили колени и обняли — душу и смерть того, кто мог быть выше Пруста и Бальзака, но без их земной тяжеловесности, ибо Радиге словно бы порхал — красотой, не касаясь земли, земного: я раньше такое видел только у Перси Шелли.
  Ненароком подумаешь с грустной улыбкой: а может у Радиге… было что-то с Коко Шанель? Он очень любил… любить, как и положено ангелам. Любил порхать в свете и в сердцах женщин.
  Жан Кокто с улыбкой заметил о нём: Радиге проложил себе путь в литературу и салоны, не только своим чудесным пером, но и.. своим «карандашиком».

  
  Второе фото я тоже люблю. Реймон на нём напоминает мне известное фото Пастернака на стуле, в сером свитере. Жан Кокто стоит слева, прелестно и грозно "отзеркаливая" позу Реймона

  Итак, о чём роман? О любви..
  Почти банальный и вечный сюжет французской литературы, под пером Радиге, как бы покидает притяжение земное и достигает стратосферы красоты и.. трагедии.
  Два юных друга, один из которых — знатного рода, но милый непоседа и очаровательный лентяй — Франс, а другой, менее знатного рода, но рвётся в «эмпиреи Света», как душа после смерти — в рай.

  Кстати, мне только сейчас пришло на сердце: а что.. если наши души, летя на свет рая, начиная этот полёт ещё при жизни, в итоге окажутся в восхитительной и бесконечной тьме, перед ярким, как фонарь, источником света, и этот свет будет не рай, а просто некое чувство в прошлом, в памяти самого вещества, и не важно, это будет прекрасный стих, зацветшая в апреле сирень, письмо любимого в травке, или окно возлюбленной на 23-м этаже где-то в Москве, или улыбка любимого человека?
  Может всё это и есть — бог?

  Главное, разглядеть уже при жизни, — чудо этих мгновений, как они светятся и словно бы кружатся.. и улыбка, и письмо любимого, словно на балу, с любимым человеком.
  Не так ли, мой смуглый ангел? Хочешь… эта странная рецензия вдруг зазвучит мелодией Дебюсси и пригласит тебя, несравненную, на танец, у всех на виду?

  И есть прекрасная графиня, замужняя.
  Всё у неё в браке хорошо: Эдем, а не брак.
  Но есть одна грустная деталь: её милый муж, больше любит не её, а — свет, и любит как бы её — в свете.
  Словно она — его дивный наряд или.. крылья, для порхания в этом свете.
  Радиге чудесно пишет о ней: Маго словно бы любила за двоих, любила так сильно, что оставляла свой отпечаток на графе и заставляла поверить во взаимность чувства.

  В первый раз при чтении французского романа, в котором сам текст словно бы нежно бредит титулами и Светом, я подумал, что, знатное Имя для французов, это не просто прелестная декорация для романа, а-ля Бакст, это как бы таинственно взошедшая луна, чудесно освещающая свой путь, прокладывая дорогу не только сердце-лунатику, но и светя своей дорожкой — в прошлое и будущее, одновременно, а это создаёт уже метафизическую тональность чувствам, вневременную, над — временную, словно сама красота и честь, доблесть веков, хотят преодолеть Человеческое, но.. прокляты быть его рабами.

  В этом плане роман Радиге изумителен тем, что он как бы разыгрывает вечную трагедию жизни — Любовь, так, словно этот наш глупый и нелепый мир, за который мы так цепляемся, на самом деле — лишь печальный маскарад, довольно пошленький, где мы боимся быть собой, обнажив свои души и чувства: нет, мы прикрываем нашу вечную и божественную природу, «модными» и сиюминутными чувствами, моралью, гордынью, сомнениями, страхами, обидами, стыдом..
  И почитаем это — за добродетель и «человечность».
  Радиге же показывает, что самый подлинный аристократизм — это Любовь, а всё остальное — мишура и маска.

  Когда молоденький Франсуа, влюбляется в графиню замужнюю, он сам стыдится себе в этом признаться: даже наедине с собой, он словно бы носит маску, продиктованную модой «морали».
  Именно Любовь, взрослит душу Франсуа, и он, возрастом души, как бы догоняет графиню, а потом и перегоняет её, и… покидая Землю, печально оглядываясь крылом, с улыбкой грусти, замечает, что и графиня «покинула землю».
  Их возрасты сравнялись в вечности, став как бы единой душой, словно бы по иному следуя словам Евангелия: Там времени не будет.. не будет ни эллина, ни еврея.
  Так и тут: вдали от «Земного и человеческого», словно бы нет глупых понятий и делений: душа и тела, любовь и измена, любовник и муж: есть просто две родные и крылатые души, летящие среди звёзд.

  Меня вновь осенило (да, вы правы, я пригубил вино из бокальчика).
  Этот феномен взросления в Любви, похож на нравственную теорию относительности Эйнштейна, с примером про двух близнецов, один из которых улетел со скоростью света на звезду, и вернувшись, застал брата — старым, а он сам, был — всё ещё молодым, но душа его — словно бы распрямилась звёздно.
  Это беда, когда в любви, душа не летит к звёздам, а цепляется за «земное», крылья работают, как столп огня у ракеты, а движения нет, и вся инерция уходит в пустоту и боль «удержания», так что кажется ошибочно, что это любимый причиняет боль.
  И наоборот, чудо, когда душа летит в любви — к Звёздам.

  Это и показал Радиге: с Франсуа,  спадает, как листва по осени, вся ненужная чепуха, и прорастает лишь свет, словно синева обнажённая и раненая, доверчивая, сквозь ветви осенних деревьев..
  Потрясающий эпизод: Франсуа, томясь по любимой вдали от неё, на курорте, увидел из окна, как горит за рекой, сосновый лес, и бросился бежать в ту сторону.

  В изумлении и лёгкой панике стал расспрашивать старика-рыбака, что и как.. а тот смотрел на него тихими глазами и не понимал.
  И тогда Франсуа, всё понял. Если что-то не можешь изменить, просто смотри на это, как на пейзаж. Как на красоту и грусть вселенной.
  И Франсуа уселся на берегу реки и стал смотреть на пожар лесной, как на прекрасный закат.

  А мне подумалось.. это ведь обо мне и смуглом ангеле.
  Я потерял самую прекрасную женщину на земле. Она покинула меня.. и вместе с ней, я утратил больше, чем утратил Демон Лермонтова: рай и крылья, жизнь, бога, Землю, смысл существования, себя..
  Открываю окно, утром, а там — полыхает космос, огромные планеты сияют над клёном, опаляя листву, и листва словно бы падает не на землю, а сразу — в космос. Как и сердце моё..

  Тема клоунады, маскарада и безумия — важнейшие в романе.
  Что есть клоунада? И безумие? Для дикаря, человек, смотрящий в телескоп — безумец. А ещё больший безумец, кто просто летит в самолёте.
  Для аристократов, людей, живущих по законам света или морали, клоунада — это искренние чувства людей, раздетые и без масок: сама любовь  — клоун, ибо все её действия, безумны и нелепы: она может розу достать из пустоты.. или сделать так, что бы прямо сейчас, одна удивительная женщина в Москве, улыбнулась на 23-м этажа.
  Вуа-ля! Ну что? Я был прав?
  Не удивлюсь, если какая-нибудь одинокая старушка, живущая на Колыме, но тоже на 23 этаже, читая эту рецензию, улыбнётся и скажет: Саша… а вы волшебник. Вы мне нравитесь.

  В этом плане, безумно важно, что завязка романа началась в цирке, куда пришли развеять свою скуку, граф с графиней и два юных друга.
  Один из друзей, довольно банальный — Робен, был знаком с графом и графиней, он кичился этим, словно это дар небес и талант музыканта.
  Но скучающему графу взбрело в голову разыграть своего юного приятеля.
  Он познакомился в гримёрке с его более знатным и не менее юным другом, непоседой Франсуа, и они договорились выйти все вместе к юному приятелю и сделать вид, что они давно уже знакомы и друзья.

  Это тоже, маскарад — чувств.
  Как маскарадом и безумием были роды матери графини, которая рожала во время извержения вулкана.
  Она ложно стеснялась естественности, мечтала о мальчике.. и когда увидела новорождённую девочку, подумала.. что родила — чудовище.
  Не прекрасный ли это символ — любви, который мы так боимся подчас, как греха и монстра?

  Не менее прекрасный символ, пару раз мелькнувший в романе — пожилая мать и её сын.
  У них снимает комнатку, непоседа Франсуа.
  Мать — слепая, её сын, уже взрослый — умственно отсталый, с огромной головой. Рассказывая о временах, когда она была зрячей и выходила в свет… сыну кажется, что он словно бы помнит эти времена, хотя… он тогда ещё не родился.

  Это же чистое гурманство для читателя. Набоков наверно задержался на этих страничках. Он любил такие темы.
  Человек как бы помнит себя тогда — когда его ещё не было. Он просто доверяет матери больше, чем себе.

  Ему не стыдно и не больно как бы «раздеться» до красоты, до красоты и озябшей доверчивости воспоминаний матери, когда она была прекрасна и зрячая, когда она мечтала о большой любви и прекрасном ребёнке.. и эта нежность мечты, словно бы открыла глаза и вздохнула — сын так осознал себя в воспоминаниях матери, и не важно, её улыбкой, веточкой сирени в её руке, её милым сном о любви и ребёнке.
  Разумеется, этих рассуждений и близко нет в романе, это просто мои рассуждения. Просто у любви, такой же механизм растворения в чужой душе и воспоминании о любимом.

  Утончённое очарование романа в том, что описывая вроде бы избитую тему адюльтера, Радиге уводит сюжет, в сторону от проторенной тропинки — в травку, а если точнее — на карниз повествования, словно любовь и сюжет — лунатики.
  На карнизе, стоят полуобнажённые, в ночнушках-крыльях, мужчина и женщина, держатся за руки и смотрят закрытыми веками, на прекрасный рассвет и тихо улыбаются ему.
  Феномен этого романа в том, что он целомудрен до безумия. Но целомудрие его, до того плотное и яркое, что как бы преодолевает, продавливает себя, как.. Чёрная дыра: в астральном смысле, эта целомудренность, становится даже более интимной, чем самая жаркая страсть.

  Но для ангелов, одинаково невинно и прекрасно, и музыка Дебюсси, коснувшаяся зардевшейся раковины уха, и травка, целующаяся с мотыльком, по-французски, и сплетения снов двух влюблённых..
  Если бы красота травки и музыки, обрели иные очертания, близкие к человеку, то люди бы их прокляли как развратников и… последователей де Сада.
  Это беда людей: уродовать красоту, бога и мир — своей «мордой души».

  Я не знаю как это удалось Радиге, описать высший лунатизм любви и души.
  Они словно бы ходят где-то там, на карнизе, в недосигаемой чистоте, не ведомой морали и людям.. а на земле, их тела и поступки — словно их тени-дети, милые и чуточку нелепые.
  Мне на ум пришёл образ (не один — с кузнецом! как в том фильме), что момент зарождения любви в сердце и судьбе человека, который противится этой любви, похож на нежнейший и странный вид оборотничества.

  И если обычный оборотень превращается в медведя или волка, то в романе, душа и судьба женщины, замужней и верной своему мужу, как бы нежно превращается… в травку.
  Точнее, в травку на скале, в цветок на скале. Словно бы у каждого человека есть область души и судьбы, которая как бы зябнет под вечными звёздами и ночным прибоем океана, и похожа на скалу, немую и грустную, и вдруг.. эта часть души, бывшей «мёртвой», быть может 100, 500 лет (мы ведь в любви берём звёздный размах всей души, или следуя морали, с её лупой аутиста-энтомолога, будем равнять душу и любовь лишь с тем, что видим здесь и сейчас??)… оживает и цветёт!

  Ах… как очаровательно об этом пишет Радиге!
  Графиня противится пробудившейся любви в её сердце. Она борется с любовью, словно Иаков с богом, в ночи у реки.
  Она боится признаваться себе, что она — полюбила, и ей  пока безопасно ощущать это чувство безымянным, словно оно  — ангел, силуэт которого виднеется сквозь листву души, и потому графиня нежно путает свою любовь к Франсуа, и к мужу.

  Я бы назвал это нежной синестезией любви, когда наши чувства смещаются в сторону «стайкою наискосок», покидая своих границы, почти так же, как душа покидает тело, и как бы смотрят на себя со стороны.. и не узнают себя, как-то крылато, лаская мужа… мыслями, а на самом деле, в его отражении, лаская непоседу Франсуа, и наоборот: испытывая злость и стыд от чувства к Франсуа, графиня как бы зеркально и вспять, сознаётся себе, шёпотом, что она.. на самом деле, любит больше не мужа, но — Франсуа, и мысленно сражаясь с ним и с чувством к нему, она на самом деле казнит себя: свою утрату чувства к мужу.
  Он хороший… муж, но просто она его не любит и в ней всё это время томились исполинские крылья любви, и вот.. Франсуа стал тем, кто высвободил эти крылья.

  Читая о том, как муж графини, утончённый и милый человек, но.. пустоватый, изменяющий ей — чуду, с другими, имел склонность к милой лжи: приукрашал факты своей биографии, родословной (в замке его подвала скрывался король Людовик во время революции), а жена его, ненароком, умолчала, как в машине, когда они ехали домой, Франсуа нежно коснулся её руки и остался «в руке».

  Так вот, мне впервые представилось, что иногда, ложь, это не нечто плохое, а что ложь может быть неким видом лунатизма, и желанием уйти, свернуть в сторону от грубой и лживой действительности мира, в которой созданные друг для друга души — могут быть разлучены.
  Это так же безумно, как если бы мы сказали Лермонтову: не езжай на Кавказ! Это грех!
  Или музыке бы сказали: не встречайся с Бетховеном! Всё равно он тебя бросит и не станет даже слушать!

  Что-то мне стало бесконечно грустно от этой темы. Я ведь описываю и свой ад.
  Мне кажется, что телесность человека в той форме, какова она есть и брак, это одинаковые формы безумия и какого-то нелепого маскарада, словно кто-то очень огромный, страдающий идиотизмом, строил из огромных кубов и бетонных плит, некое сооружение, и они падали у него как попало, друг на друга, как в нелепом тетрисе на 9 скорости, и получались мразматические тупики человеческого тела, пола, цивилизации, морали, нормы..
  С точки зрения физики, строение человека — безумно: мочеиспускательный канал и канал для продолжения жизни, один и тот же.

  Если бы так строили здание, то такому горе-строителю дали бы тюремный срок.
  А что делаем мы? В этом безумной клоунаде маскарада, мы больше верим этим стенам и тупикам жизни, чем запертым в них и изувеченным чувствам.
  Вы только представьте: жил некий ангел. На него упала плита и придавила, и почти рассекла его надвое.. как крылья.
  Он ещё сохраняет ощущение, что он — ангел, что другая часть его тела, сокрытая плитой — это он сам, и что он умрёт без неё, или она — без него.
  А что делает это чудовище — мораль, и жизнь? (то ещё чудовище).

  Они, как маньяки-сообщники, желают разлучить две половинки раненого ангела, называя их — грешниками и развратниками, и… рвут их, по живому, таща в разные стороны, не взирая на их нечеловеческие крики.
  Господи, как мне невыносимо душно и больно жить в моём теле и в этой глупой жизни!

  Я бы хотел жить в исправленном мире, где ад любовного треугольника решался бы просто: если два человека созданы друг для друга, им не мешали бы быть вместе, законы физики, природы и самое тело бы таинственно изменялось: один из влюблённых, чувствуя, как бессмысленно и тяжко жить без любимой, просто становился бы частью её милого существа: не важно, её дыханием, улыбкой, стоном в ночи в объятиях любимого (другого), яркой и счастливой капелькой пота на её милой шее, или даже просто — белым носочком её.

  И если один из двоих влюблённых  — хотя бы на миг засомневается в этом, боясь утраты себя (кругом же, то и дело кричат психологи, блогеры и прочие фантастические существа, — возлюби прежде всего, себя!), значит, он просто не любит по настоящему, и такую любовь, такого влюблённого, следует послать — к чёрту.
  О мой смуглый ангел… ты ведь и правда не знаешь, как сильно я тебя люблю: не думая, с радостью, я променял бы рай и бессмертие души, на простую возможность… стать твоей милой улыбкой или хотя бы.. наволочкой, на твоей чудесной подушке, в которой словно бы сложены мои печальные крылья.

  Слёзы в горле стояли в полный рост, от боли за героиню, которая мучилась этой пробудившейся любовью в её сердце и старалась.. убить её: душа её кричала.. судьба её кричала… Но никто не слышал.
  Хотя, нет, один человек услышал.
  Гениальный ход Радиге.
  Все мы помним пронзительное письмо Татьяны Лариной — Онегину.
  Знаете кому написала пронзительное письмо — графиня, прокричав в нём о своей любви и боли?
  Я ещё не читал о таком. Она написала.. матери, Франсуа.

  Не смейтесь. Это только на внешнем уровне «моральной оценки», кажется забавным, словно учительница вызывает в школу маму: мол, вот что натворил ваш сынок! Я… влюбилась в него!
  Когда мы пьём в ресторане дорогое вино, нам важно знать, где оно делалось. Какой год.
  Так же важно и при чтении, знать нюансы красоты, французские нюансы, которые и сами французы, я уверен, уже не все понимают: в смысле данной сцены, по крайней мере.
  Это было письмо не столько «маме нашкодившего юноши», сколько спиритуализм Света: Графиня, и тот размах Света и имени, которые полыхали за её плечами, сообщался с другим Светом, Именем, с нечто горним и утончённым: это почти диалог ангелов.

  Ладно, пока я окончательно не надорвал своё сердце, пора заканчивать.
  Скажу лишь напоследок, что Радиге в конце романа, сблизился с Достоевским, с его карнавализацией трагедии: у Достоевского ведь тоже крылья души и трагедии расправляются в момент дней рождения и праздника.
  В конце романа, к графу в дом приезжает русский князь, который бежал от ужасов революции: он несчастен и нелепо одет, как клоун.
  Гениальный приём: любовь — равная стихии, революции и землетрясению: это почти язык ангелов, который мы не понимаем, но который внимательно слушает - Вечность.
  Русский князь — словно сама любовь, между графиней и Франсуа. Оболганная и изгнанная из этой жизни.

  
  Отъезды, дают нам право на откровение, проявление чувства.
  Махать платочком на перроне — нормально и красиво, но это же действо в другом месте, покажется нам безумием.

  Разве это не о любви? Господи.. да всё в мире, о любви, даже первая снежинка за моим вечерним окном, и вот эта качнувшаяся веточка клёна..
  А что есть, отъезд? А разлука с любимым, разве не вечный отъезд?
  А ощущение, что утратив любимую, ты близок к смерти и почти космическому холоду загробных пространств, разве это не тот же перрон? Сердце запрыгивает в ночное письмо, словно в последний вагон и машет платочком: сердцем..

  И разве так важно, что вагон стоит на месте и любимой нет не вокзале, и что видят твой платочек, лишь синичка и удивлённый сторож, который с грустной улыбкой хочет помахать тебе рукой, или метлой, но стесняется?
  А если разлука с любимой — это нравственная разновидность смерти и отъезда к звёздам?
  Позволено ли тогда влюблённым.. нежно обняться? Стать на миг, снова  — одним существом, ангелом?
  Неужели нужно чуточку умереть.. чтобы понять это?

  52

  749