Вонгозеро. Епідемія

Я никогда этому не научусь, /.../, никогда не освою эту простоту, эту толстую, непробиваемую кожу, я просто не умею жить так тесно, локоть к локтю, потому что лучшим средством защиты для меня до сих пор всегда было пространство между мной и остальными. И теперь, в этом перевернутом мире, не будет мне покоя.

«Понимаешь, Аня, это как волна – она движется за нами, и чем скорее мы проедем, тем больше у нас шансов, что она нас не накроет.»

«– Мам, что же теперь будет?
А я сказала:
– Ну, первым делом мы, конечно, к чертям сломаем журнальный столик,»

Это совсем не страшно - лежать на спине и смотреть вверх, в зимнюю черноту, без мыслей, тревог и страхов, ...

"Вирус — это штука пострашнее водородной бомбы, а применять его всё равно что стучать по взрывателю молотком, надеясь при этом уцелеть."

Она обняла меня и все продолжала быстро, захлебываясь говорить, а я стояла, и не могла себя заставить к ней прикоснуться, и думала только - я готова была тебя бросить, ты даже не заметила, но я бы точно тебя там бросила.

Внезапно мы ужаснулись тому, как у нас получалось быть такими беспечными.

К чёрту вас обоих, столько лет ездить к вам в гости, обжигаясь о твои жалящие улыбки, сидеть за ужином и страстно, мучительно мечтать о том, чтобы схватить со стола что-нибудь стеклянное, дорогое и метнуть в стену, так, чтобы осколки брызнули во все стороны, а ты, наконец, перестала улыбаться. Господи, как же мне надоело притворяться-да, это правда, вы мне не нравитесь. Вы мне не нравитесь.

... начал решать за меня с самого первого дня, и с тех пор продолжал делать это каждый день все три года, пока мы были вместе, и именно это, пожалуй, делало меня рядом с ним такой счастливой, потому что мне слишком долго приходилось всё решать самой, и я очень, очень от этого устала.

Забавно, сколько нового можно узнать о своих близких, когда оказываешься в подобной ситуации...

Ты мне не нравишься никакая - ни прежняя, с широкой улыбкой, маскирующей тщательно продуманные колкости, ни тепершняя , не считающая нужным улыбаться.

Мне надо уйти, чтобы не видеть никого из вас, я так устала от того, что рядом все время кто-то есть. В конце концов, это ведь ненастоящее одиночество, а всего лишь его иллюзия, безопасный суррогат.

Сейчас, на этой пустой и темной, засыпанной снегом дороге легко было представить, что нам некуда торопиться, не от чего убегать, что нам просто нужно проехать из одной точки в другую, из пункта А в пункт Б, как в школьной математической задачке.

«Я буду собирать вещи и ни разу не подойду к окну — и тогда он вернется.»

Когда мы познакомились, словно кто-то выкрутил мне громкость вниз почти до предела, невидимой резинкой стер, закруглил все острые углы, о, у меня было множество острых углов, о которых он понятия не имеет, я надеялась, что мне удалось их запрятать так далеко, что он никогда и не догадался бы о том, что они существуют, и он не догадывался, это видно по его глазам.

Мне надо уйти, чтобы не видеть никого из вас, я так устала от того, что рядом всё время кто-то есть.

...как вообще можно признаться в том, что желаешь смерти двадцати тысячам человек, незнакомых, ни в чем не виноватых? В том, что после этих одиннадцати страшных дней, проведенных в дороге, тебе уже, пожалуй, даже безразлично, мучительно ли они умирали — главное, чтобы их больше не было на твоем пути?

«Откройте, черти, – крикнул он, – Серега, кто там еще… Откройте быстро!
– Вот и он, – сказала Ира вполголоса, – старый добрый цирк с конями.»