Искусство взятки. Коррупция при Сталине, 1943–1953

... Управление кадров ЦК выдвинуло обвинения во взяточничестве против Ионы Тимофеевича Никитченко, всемирно известного судьи Военной коллегии, заместителя председателя Верховного суда СССР. С октября 1945 г. по октябрь 1946 г. он был ведущим советским судьей на процессах главных военных преступников в Международном военном трибунале в Нюрнберге. Международная известность не уберегла его от обвинений в должностной коррупции и моральном разложении дома. Статус Никитченко служит практически неопровержимым доказательством, что попытки очернить его могли совершаться только с одобрения Сталина.

В письме Сталину от 27 июня 1947 г. партийный секретарь Верховного суда Гусев жаловался на плачевное положение ряда судей и других работников суда 28 . Он указывал, что несколько новых судей, назначенных в 1947 г. [...], переехали в Москву из отдаленных союзных республик, но квартир им не дали: «В настоящее время они проживают в гостиницах, за которые сами платить не в состоянии, а Верхсуд СССР на это дело не имеет средств». Гостиничная администрация даже поднимала шум, требуя выселения судей за неуплату.

Представители элиты, участвуя в коррупционной деятельности, естественно, имели большое преимущество, если, конечно, не становились жертвами политической кампании, фракционной борьбы или личной вендетты. Люди без влиятельных знакомств склонялись к тому, чтобы купить особое внимание, которого иначе не удостоились бы. Удачная взятка ненадолго обеспечивала простому человеку привилегированное отношение, которым пользовались люди со связями. Подарок нужному лицу в правовой системе временно выравнивал игровое поле.

Люди в социалистических государствах стали ожидать, что их базовые нужды удовлетворит государство, так как они имеют на это «право». Однако плохо планируемые, сверхцентрализованные и неэффективные системы производства и распределения с обеспечением потребностей не справлялись. Вердери отметила, что людьми, способными извлекать выгоду из нелегальных сделок в экономиках советского типа, зачастую были те, кто занимал ключевые места в сетях распределения, имея власть отпускать ресурсы за противозаконную плату. Взяточничество угрожало монополии государства на распределение, добавляя в цепочку новые (оплачиваемые) звенья. Управленцы поневоле «подыгрывали системе», поскольку не располагали необходимыми ресурсами для выполнения планов; в результате дефицит обострялся. Монополия на распоряжение дефицитными товарами, сосредоточенная в руках работников плановых органов, также толкала администраторов среднего и низшего звена и простых людей на бартерные сделки ради получения того, что им было нужно. В то же время упразднение государством рынков, невнимание к личному потреблению и централизованная плановая система породили гигантскую подпольную экономику в области снабжения дефицитными продукцией и услугами.

Многие действия, которые по справедливости можно назвать «злоупотреблением служебным положением в личных целях», никогда не преследовались. В основе системы, в конце концов, лежали определенные законные привилегии для тех, кто стоял на вершине иерархии. Партия, разумеется, не считала высокие оклады, дачи, шикарные автомобили, эксклюзивное медицинское обслуживание, широкие возможности для туризма и отдыха, доступ к дефицитным товарам и другие преимущества, которыми пользовались представители элит и члены их семей (причем привилегии тщательно ранжировались в соответствии с положением их обладателя в иерархии), плодами «коррупции».

Политбюро постановило не предавать никакой огласке ни аресты, ни процессы. Это важное решение принято по весьма понятным причинам. 30 апреля 1949 г. министр юстиции, генеральный прокурор и председатель Верховного суда направили в ЦК Маленкову совместное письмо. Трое глав судебной системы настаивали, что о делах верховных судов ни в коем случае нельзя упоминать в печати. Полное молчание, утверждали они, абсолютно необходимо, «чтобы избежать разглашения сведений об этих преступлениях». Если бы дела рассматривались «обычным» порядком, с «неизбежным» участием множества прокуроров и адвокатов, которые стали бы распространять информацию о процессах, такое разглашение «отрицательным образом повлияло бы на авторитет судебных органов».

Следователи побуждали Чурсину рассказывать – или выдумывать – грязные подробности о судьях Мосгорсуда, особенно о Васневе. Они явно добивались от нее заявлений о моральной деградации судей, а также каких-нибудь деталей насчет преступного сговора судебных работников и всякого рода подозрительных национальных или профессиональных групп. В показаниях Чурсиной о Мосгорсуде можно увидеть кульминацию нескольких тем, служивших лейтмотивом дел о взяточничестве в верховных судах в те годы: сговора среди судей, сексуальной распущенности и других тяжких моральных прегрешений, национальных групп с особо преступными наклонностями, развращения подчиненных руководством суда.