Желтая стрела

... и он увидел лежащую в траве мраморную плиту со стальными сфинксами по краям, к которой золотыми цепями была приделана бедная Изида, уже порядком распухшая на жаре. На краях плиты была реклама — «Rolex», «Pepsi-cola» и ещё какая-то более мелкая — кажется, товарный знак фирмы, производящей овощные шницели чисто американского вкуса. У плиты суетились две небольшие собаки; одна из них повернула морду к поезду и беззвучно залаяла. Вторая крутила хвостом; из пасти у неё свисало что-то синевато-красное и длинное.

«Мировая культура, — подумал Андрей, — доходит до нас с большим опозданием».

«... В сущности, никакого счастья нет, есть только сознание счастья. Или, другими словами, есть только сознание. Нет никакой Индии, никакого поезда, никакого окна. Есть только сознание, а всё остальное, в том числе и мы сами, существует только постольку, поскольку попадает в его сферу. Так почему же, думаю я снова и снова, почему же нам не пойти прямо к бесконечному и невыразимому счастью, бросив всё остальное? Правда, придётся бросить и себя. Но кто бросит? Кто тогда будет счастлив? И кто несчастлив сейчас?»

Андрею хотелось спать, и он плохо понимал написанное — слова налезали друг на друга и образовывали перед глазами сложные геометрические конструкции. Он закрыл книгу.

«... советовал мне преподобный Шри Бававсенаху, я задал себе это вопрос.
[...]
Да какая мне разница. Важно ведь совсем другое. Ближе всего к счастью — хоть я и не берусь определить, что это такое, — я бываю тогда, когда отворачиваюсь от окна и краем сознания — потому что иначе это невозможно — замечаю, что только что меня опять не было, а был просто мир за окном и что-то прекрасное и непостижимое, да и абсолютно не нуждающееся ни в каком "постижении", несколько секунд существовало вместо обычного роя мыслей, одна из которых подобно локомотиву тянет за собой все остальные, обволакивает их и называет себя словом "я". Опять слышен трубный клич далёкого слона, вероятно белого, — счастлив ли...»
— Эй!

Что больше всего нравилось Чжану, так это не бесплатная кормёжка и выпивка, не все его особняки и любовницы, а здешний народ, трудящиеся. Они были работящие и скромные, с пониманием; Чжан мог, например, давить их, сколько хотел, колёсами своего огромного чёрного лимузина, и все, кому случалось быть при этом на улице, отворачивались, зная, что это не их дело, а для них главное - не опоздать на работу. А уж беззаветные были прямо как муравьи. Чжан даже написал в главную газету статью: "С этим народом можно делать что угодно", и её напечатали, чуть изменив заголовок: "С таким народом можно творить великие дела". Примерно это Чжан и хотел сказать.

Бочка была страшной. Она была огромной и выпуклой, она была очень старой, и её бока, пропитанные чем-то чудовищным, издавали вонь такого спектра, что даже привычные к изнанке жизни работяги, катившие её на ребре, отворачивались и матерились. При это Номер XII видел нечто незаметное рабочим: в бочке холодело внимание, и она мокрым подобием глаза воспринимала мир. Как её вкатывали внутрь и крутили на полу, ставя в самый его центр, потерявший сознание Номер XII не видел.
Страдание увечит. Прошло два дня, и к Номеру XII стали понемногу возвращаться мысли и чувства. Теперь он был другим, и всё в нём было по-другому. В самом центре его души, там, где когда-то покоились омытые ветром рамы велосипедов, теперь пульсировала живая смерть, сгущавшаяся в бочку, которая медленно существовала и думала; её мысли теперь были и мыслями Номера XII. Он ощущал брожение гнилого рассола, и это в нём поднимались пузыри, чтобы лопнуть на поверхности, образовав лунку на слое плесени, это в нём перемещались под действием газа разбухшие трупные огурцы, и это в нём напрягались пропитанные слизью доски, стянутые ржавым железом. Всё это было им.

писем вокруг полно — было бы кому прочесть. Например, слово «Земля». Это письмо с таким же смыслом.
— Почему?
— Подумай. Представь себе, что ты стоишь у окна и смотришь наружу. Дома, огороды, скелеты, столбы — ну, короче, как интеллигенты говорят, культара.
— Культура, — поправил Андрей.
— Да. А большая часть этой культуры состоит из покойников вперемешку с бутылками и постельным бельем. В несколько слоев, и трава сверху. Это тоже называется «земля». То, в чем гниют кости, и мир, в котором мы, так сказать, живем, называются одним и тем же словом. Мы все жители Земли. Существа из загробного мира, понимаешь?