Все бегом
Повесть «Хорошо живу» (1982) вполне отражает писательское кредо Красавина: «Не люблю писать о злодеях, о низких поступках низких людей, о слишком драматических событиях». В «Хорошо живу» действительно нет трагедии, лишь тревога, так в катастрофу и не перерастающая. Черта характерная, да и пожалуй знаковая для всей последующей прозы, бесконфликтной, такой, где даже хорошее с лучшим не борется, а есть лишь некие неприятные безличные жизненные обстоятельства, в которых ничьей конкретной вины не просматривается. Города и годы. Сюжет у повести простой, даже очевидный. Из двух слагаемых – старость и перемена мест. Касаемо старости. Ситуация классическая – лета велики, а к делу тянет. Руки возраста не знают, хочется их к чему-нибудь приложить. А про душу вы сами все знаете. О местах. Был житель сельский, стал городской. Вынули из естественной среды и привезли в город, как в зоопарк. Сиди в бетонной клетке и смотри, хочешь в окно, хочешь в телевизор. Посетителей нет. Вместо них семья сына, выбившегося в люди – культурная невестка и два внука, поумневший старший и еще пока дурак, такой же как дед, младший. И хотя город старый – Новгород (тогда не только про Москву писали), а все равно ни поля тебе, ни кустика. Тяжело тому, кто всю жизнь смотрел на реку, лес и небо. На непопадании человека в хронотоп (город и современность) и построена вся книга. Что делать? Куда крестьянину податься? Не по-нашему люди стали жить, ох не по-нашему. «Старику совестно было сидеть на унитазе, таком же белом, как столовая посуда». И тема, и ситуация, и стиль – ясны до невероятности. Знакомая жизнь – легко угадываемые ощущения. Проблема большая. Копнуть бы поглубже, вышла бы классика – но все ушло в зарисовку, получилась литература среднего звена о проблемах лиц пенсионного возраста. Судьба дедушки, дедушка хочет в деревню, на свой шесток. Так и тянет прочесть все это попроще. Старику надобно сидеть в деревне. Каждому на своем месте и в своем времени – вот и вся мораль. Для повести тут действительно всего хватает. И автор точно отмерил и отрезал столько сколько нужно. И повесть хороша даже при таком прочтении. Душевно. Хотя на душевности много в литературе не построишь. Ну да ладно, хоть читателю радость. Конечно, можно взять и поглубже: деревня – символ места, которого нет, былого. Целый мир, стертый временем и обстоятельствами. То есть просвечивает сквозь бытовой сюжет – дедушкину тоску по своей правильной и еще незакончившейся жизни нечто большее. И ненаписанное, подразумевающееся заставляет судить текст не по тому, что в нем есть, а по тому, что могло бы быть. «Хорошо живу» - это такая почти «Судьба человека», но про мирное время, менее ясное, определенное в своих тенденциях, а потому воспринимаемое не так трагично. Но душа здесь мается не меньше. А может быть и больше, чем в шолоховской мелодраме. Оттого что телесно «живу хорошо», а внутри что-то утерял, и теперь гоню эту мысль спасительными от совести словами. Ощущение потери не дает повести свалиться совсем уж во второй ряд, в категорию единичной бытовой истории. Небольшая вещь Красавина (сотня страниц с лишком) рассказывает о том, что человек больше чем быт его окружающий, что человек – это дело, и как кончается оно, так и жизнь кончается, становится мертвой. Есть еще в ней что-то кроме квартиры, карьеры, телевизора и прочих приятных вещей. Беспокойное нечто, мятущееся в душе героя, и придает не только иронический, но и горький оттенок фразе «хорошо живу», идущей через книгу лейтмотивом. Одного победившего быта недостаточно. По большому счету повесть об этом, о невыводимости человека из быта, о том, что он не есть сумма гарнитура, машины и хорошей должности, о том, как пусто и страшно становится, когда быт теряет объем, живость, теряет иерархию и уже пустой превращается в объект поклонения. Повесть рассказывает об иррациональном в человеке. И в этом, что греха таить, бежит вслед за разгадывавшей загадку человека классикой. Впрочем, не догоняя ее. Конечно, автор изрядно перебрал со старостью главного героя. Читая с первых страниц про стариковские мечты о печках и лежанках с изразцами, думаешь, что перед тобой глубокий дед, родившийся еще при государе-императоре, удившем рыбу. Ан нет. Мелькает в тексте возраст нечаянно – седьмой десяток. Отчего такой диссонанс? Шестьдесят с лишним - жизнь только начинается. Беда в том, что начинаться она может, по мысли Красавина, только на своем месте. А его нет. Выселили старика из Выселок. Метафора беспочвенности и безосновности, за которой только и остается что завести волынку деревенской прозы с тоской по утраченным огородам и смурно пыхтящим в небо печным дымом избам. В качестве некоего образа-призыва деревенская проза была чудо как хороша: верность истокам, цельность, соборность. В виде реальной программы (назад в деревню, в архаику) она стала явлением глубоко антирусским, почти раскольничьим. Живое доказательство тому прозябающая ныне эпигонская, демонстрирующая разложение стиля и атрофию ума, гниющая заживо «державно-патриотическая литература». Но здесь в еще здоровом теле текста повести Красавина тоже наблюдаешь признаки разложения. Автору хватает хваткости взора, наблюдательности, и недостает широты охвата. Нет развития сюжета, так что приходится разбавлять содержание пространными разговорами об археологии и метемпсихозе опыта между разными поколениями, описаниями рукотворных запруд в луже. Нет глубины, нет конфликта. Конечно, тут бы вышел уже роман. Для повести, как я уже сказал, всего хватило. Но этого «больше» все равно в процессе чтения хочется, и, вериться, автор вполне мог бы его дать. Вроде бы сидит Красавин высоко, глядит далеко: замечает, то чем мы больны сегодня, а тогда, на заре 80-х и не осознавались. Схвачено то, о чем нынче только и разговоров: превращение реального, ощутимого, вещного в невесомое, виртуальное (была изба, а ныне вместо нее и всех вещей цифирь в сберкнижке, не дающая о них никакого представления), то есть, конкретное переходит в нечто, не имеющее значения. «Чудная жизнь! То, что явно имеет цену, тут не имело никакой цены». Это старик размышляет о досках, которые в деревне для хозяйства ему ой бы как сгодились, а здесь валяются без приюта. А ведь прав, потом пошло и дальше досок: добро, совесть, честь, верность слову, истина – все стало валяться как эти дощечки, все потеряло цену. Жизнь посыпалась, стала еще чуднее. Все поглупели настолько, что стали казаться умными. Старые времена описаны в повести, а уже подмечено нарастание пустоты, бессодержательности, похолодание. Все спешат, торопятся, рассусоливать и вживаться некогда. Невестка заботиться о старике не от сердца, не от тепла, а по долгу. Такой упрек. Но, с другой стороны, разве плохо. И разве одно мешает другому? Помнится, раньше, лет сорок назад, нарасхват были книги по этикету, «как себя вести». Лучше уж так, искусственно рационально, без розановско-красавинского сердца, по уму, чем никак. Здесь в повести, в сознании старика ум и сердце, долг и приязнь, тем не менее, оказываются противопоставлены. Старик чувствует себя в гостях. Не так ли и мы в современности? Но наша ли это отсталость или отсталость деградирующего века? При сходной ситуации в повести нет прямого ответа, а он бы нам помог сейчас. Нет интимности, отмечает про себя старик, попавший из избы в квартирую клетку. Слышно как люди живут, как ругаются. Личное благодаря строителям-новаторам становится общим достоянием. Срамота, жизнь за стеклом на 15 лет вперед телепередачи. «Никакой мелочи… не перешло из вчерашнего в сегодняшнее. Здесь все было иначе. Оставались только воспоминания». Все меняется. Но старик убежден: Родина у него в сердце не меняется. Красиво, с оттенком метафизики и вечности сказано. Но если вдуматься – опять раскол и странная мысль, будто все вокруг, дома-пчелиные ульи - не родина. Тут бы писать о проблемах, развивать тему противоречивости времени, возраста и неостановимости изменений. Но Красавина все уводит в старую добрую портретную живопись XIX века. Мы, к примеру, не узнаем, как дружили или не дружили со временем родители главного героя, его дед да бабка. Зато вдоволь почитаем о нем молодом и его жизненных ошибках. Не жалко, конечно. Да и написано хорошо и жизненно. А все-таки не совсем уместно. Начиналось–то концептуально, с экзистенциального, как в умных книжках пишут, кризиса. А тут от столкновения человека и реальности проблематика сдвинулась в собственные жизненные выборы. Портретный стиль письма - он ведь один из самых нехитрых. Проще только пересказ событий, на который сбилась наша современная литература (на портрет она уже неспособна, сложно). То есть опять уклонение с дороги сложности на путь наглядности. Оно, конечно, повесть выиграла от этого в восприятии. Любому понятно и эмпатия легка – старичка пожалеть, задуматься, как в нынешних американских романах, - сами такие будем. Но суть, суть-то оказывается в стороне. А тема в любом тексте все-таки важнее персонажа. Поэтому повесть Красавина поначалу тяжелая – о времени о нравах к финалу легчает – она теперь чисто по-американски, о том, как пособить человечку. «Освободите Вилли!» И в итоге получается, что давая индивидуальный ответ, который больше попахивает эгоизмом («уеду я из этих мест»), повесть не содержит решения проблемы в целом: что делать старику, который в новую жизнь не годится, ее не понимает и не хочет? Надо ли ему меняться, собираться побыстрее на тот свет или в деревню (что по факту едва ли не одно и то же), где перемен не бывает и все как во времена дедовы? Справедлив ли бег времен, и неужто в нем нет ничего хорошего? Следует ли всех лиц старше 60 насильно переселять в деревню и работные дома - заповедники тяжелого крестьянского труда, без которого им не жить, или погодить? Так рождается проза настроения, душевности, как было отмечено ранее, но без тонкой мысли. Нынче же и настроение пропало. Ну да об этом выше тоже было сказано. Как примирить цельную радость жизни с ее нарастающим бегом? Как остановить оскудение? Ответа в повести нет (бегство в деревню – это не ответ). А жаль. Литература без ответов – дело бесполезное. Пусть они будут неправильными, но хоть какими-то, чтобы мы знали: ответы есть, их надо искать, на бегу, по дороге в будущее.
12 понравилось
