Wolfszeit: Deutschland und die Deutschen 1945-1955

Нацизм воспринимался послевоенными немцами как своего рода наркотик, превративший их в слепое орудие зла. Часто можно было слышать, что «Гитлер вероломно использовал в своих целях немецкую способность воодушевляться». Это мнение давало возможность некогда восторженным поклонникам Гитлера чувствовать себя обманутыми, вместо того чтобы предаваться чувству вины.

человек, наверное, может хотя бы немного измениться, преображая среду своего существования

многие преодолели прошлое через декор

наше впечатление о послевоенных годах сложилось под влиянием воспоминаний тех, кто был тогда молод

Инстинкт самосохранения отключает чувство вины.

В обиход вошло выражение «возвращенец» — как своего рода обозначение состояния или профессии, вернее, профессиональной непригодности. Путь домой не имел конца: человек, казалось бы, прибыл домой, но на самом деле это была иллюзия. Многих вернувшихся с войны мужчин даже годы спустя продолжали называть или считать возвращенцами, желая хоть как-то оправдать их странное поведение.

Ненависть к чужакам... коренилась в том, что приток переселенцев и в самом деле вызвал эрозию местных традиций. Веками формировавшиеся региональные особенности оказались под угрозой.

в разглагольствованиях о прошлом открылось множество лазеек, через которые можно было уйти от ответственности

даже голод не отменяет чувство собственного достоинства

Прямой обмен товаром лишь в одном-единственном случае сулил неоспоримую выгоду – когда одноногие инвалиды выставляли на обмен свои ненужные ботинки. Они меняли левые на правые или наоборот, в зависимости от того, какая нога уцелела.

Под особым контролем было соблюдение запрета на участие в праздниках несовершеннолетних. Тем, кого еще несколько месяцев назад считали достаточно взрослыми, чтобы в составе подразделений фольксштурма идти на смерть, это, наверное, казалось более чем странным – то, что их вдруг снова признали подростками, которым еще рано пить вино.

Прилагательные превосходной степени по поводу страданий немецкого народа, возвышающие его над другими народами мира, наводнили прессу и публицистическую литературу. Это было в буквальном смысле слова вытеснение: авторы так дружно и страстно говорили о страданиях, что для подлинных жертв не осталось ни места, ни мыслей.

Оголтелое мародёрство и готовность поделиться последним шли рука об руку. Стяжательство и бессребреничество, социальное разложение и солидарность в одном флаконе.

То, что они проиграли войну, многие солдаты до конца осознали, лишь вернувшись в семью. [...] Это чувство исторической несостоятельности в частной плоскости — в качестве защитника семьи — обычно оказывалось несравнимо мучительнее, чем сознание вины за преступления нацизма.

На территории бывшего оборонно-технического факультета в течение 22 лет ежедневно до 800 самосвалов сгружали строительный мусор, в результате чего выросла так называемая Чёртова гора, самая высокая точка местности в Западном Берлине.

Полицейские растерянно смотрели друг на друга и не понимали, полицейские они еще или нет. Кто был в форме, спешил поскорее ее снять и сжечь или перекрасить. Большие чиновники травились, маленькие выбрасывались из окон или вскрывали себе вены. Наступило безвременье; законы утратили силу, никто ни за что не отвечал. Никому больше не принадлежало ничего, кроме того, чем был прикрыт зад.

Понятие "народ" было скомпрометировано, и люди снова стали определять себя по региональной принадлежности. Внутригерманскую миграцию многие воспринимали как мультикультурное нападение на самих себя.

Можно было оставаться нацистом, не заявляя открыто о своих идеалах, а ведя «компенсационную» войну против своих собственных детей, против Беате Узе, против комиксов, против «негритянской музыки» и против джиттербага – одним словом, против всей этой грязи и пошлости.