Без пяти лет апокалипсис

Кризис — это когда не хватает чего-то важного. Вроде бы к тридцати годам все есть. Карьера, деньги, лексус. А новый, 2011 год приходится встречать в одиночестве. Список контактов в «аське» перевалил за три сотни, но тусить не с кем. Деловые и шапочные знакомства, важные клиенты и случайные девушки, ах да, еще рекламный спам. Добавлял всех, кто стучался. Мало ли когда пригодится. И вот пришло первое января, он сидит за компьютером трезвый, прилично одетый и даже не знает, куда податься этим утром.
Можно, конечно, пройдись по улицам, удивляясь тому, что вокруг нет людей и машин, только деревья, покрытые робким хрусталем инея. Замерзнуть в слишком легкой куртке. Ворваться в пахнущий детством подъезд, оставив за дверью остывающий пар «драконьего» дыхания. Мимо знакомых вмятин на почтовых ящиках, вдоль щербатых перил, хранящих тайну «…плюс Рита равняется…» Уже через минуту разбудить всех фирменным звонком в дверь (короткий-длинный-два коротких), через полторы — тонуть в объятиях. Потом жахнуть с отцом водочки и закусить маминым «Оливье», где кроме копченой грудинки и вареной говядины, еще хрустящие яблочки, а заправлено все не просто майонезом, но пополам со сметаной.
И все.
И нет никакого кризиса.
Ты снова дома, малыш!

Наверное, даже бараны не смотрят на новые ворота с таким изумлением. Гайд застыл в нерешительности. Он и сам до конца не верил, что получится, но стоило положить последний камень на вершину сводчатой арки, как весь эребус замерцал изнутри — словно солнце плескалось в бутылке с абсентом, щедро разбрасывая вокруг зеленоватые брызги. В предрассветной тьме это выглядело впечатляюще.
— Как это работает? — спросила Син.
Молодой ученый пригладил встопорщенные волосы.
— Как обычная дверь. Здесь вход, а выход с другой стороны.
— То есть мы пройдем, — девушка окинула взглядом тоннель, прикидывая его глубину, — четыре метра. Секунда-другая. А за это время снаружи пролетят тысячи лет?
— Если повезет, — Гайд нервно сглотнул. — Я иду первым. Вдруг что-то случится…
— Нет! Одного я тебя не отпущу.
Взявшись за руки они шагнули в портал.
Ничего не произошло. Сквозь проем впереди по-прежнему виднелись спящие мамонты, а позади…
Син оглянулась и вскрикнула. За спиной клубился туман. Матово-белое облако, в котором изредка мелькали зеленые молнии. Она отшатнулась и сделала еще два шага, увлекая за собой Гайда. Стены задрожали. Эта вибрация ощущалась даже сквозь толстые подошвы ботинок и отдавалась аж в коренных зубах. Животные тоже ее почувствовали, начали просыпаться и недовольно ворчать, а самый большой мамонт затрубил — то ли предупреждая людей об опасности, то ли прощаясь с ними навсегда.

Тюп злорадно пнул остатки кострища. Последние угольки разлетелись беззащитными искрами, и тихонько вздохнули. Или показалось? А, наверное, это дикари в своих норах сокрушаются… Сами виноваты. Набрасываются на первого встречного… Он тронул ожог на шее, поморщился. Пусть теперь страдают! Отчего же вдруг щеки снова запылали? Стыдно. Первобытные охотники не так давно встали на ноги и распрямили спины. Что у них есть, кроме заточенного камня? Недоразвитый мозг и горсть инстинктов — убей, сожри, потрахайся для продолжения рода. Но ты ведь, Тюп, башковитый ученый из далекого будущего. Гуманист. Мир спасаешь от ядерной войны. А целое племя людей, хоть еще и не слишком разумных, готов обречь на гибель. Тогда чем ты лучше того ублюдка, кто в 2084 году нажал красную кнопку и выпустил ядерные ракеты? Для тебя, Тюп, огонь добыть — только зажигалкой щелкнуть. А эти бедняги столетиями гнили в холодных сырых подземельях, пока однажды ночью молния не ударила в дерево неподалеку. Смолистая сосна вспыхнула, разгоняя мрак и холод. Но твои чертовы предки не сразу осмелились подойти. Вероятнее всего, они тогда с воем разбежались. Лишь под утро, когда костер догорал, самый отважный подкрался и сунул в него палец. Запричитал, тряся обожженной рукой, и потом еще лет триста, а может и все пятьсот, его потомки передавали из уст в уста: «Огонь не трогай! Это злая сила». Изредка появлялись чудаки, которые наблюдали за молниями, и возражали: «Они прилетают с неба, разве оттуда может исходить что-то плохое?!» Таких изгоняли из племени, а то и убивали, чтобы не заражали своим безумием. Но с каждым поколением все больше людей изучали повадки огня. И вот однажды нашелся Прометей, который сломал сухую ветку, окунул в пламя и принес пылающий факел в пещеру. Объявив, что это — дар небесных богов. Огонь у людей прижился не сразу. Прошли годы, прежде, чем наши предки методом проб и ошибок выяснили: чем его лучше подкармливать, чтобы не умирал, и какое ложе из камней для него выложить. Хранили реликвию днем и ночью. А тут…
— Тюп, ты идешь?
— Минуточку!
Он схватил несколько веток из поленницы, сложенной чуть поодаль. Построил шалаш, набил мелкими щепками. Достал зажигалку. Ш-ш-ших! Оранжевый язычок лизнул сухой лист, прожег дыру в середине и потянулся пламенем к краям, сразу на все четыре стороны. От этой растопки постепенно занялись дрова и костер взметнулся к потолку, разгоняя мрак. Тени заплясали на стенах.
— Оп-па! — Чак кивнул в дальний угол пещеры, откуда за ними жадно наблюдал любопытный маленький дикарь. — Расскажет потом своим, что ты — бог с огненным пальцем. Будут на тебя молиться. Глядишь, и портрет твой нарисуют. Рядом с кенгуру.

Он свернул за каменный выступ и заметил пещеру. Точнее сказать, это пещера подстерегла одинокого путника. Темнота взорвалась уханьем, вцепилась в бороду крепкими пальцами, вывернула запястья, подбила колени, обрушивая на камни, а чтобы не кричал, заткнула рот куском войлока. От неприятного ощущения шерсти на языке и кислого привкуса, к горлу подкатила тошнота. Но нет худа без добра: зато страх улетучился. Тюп выплюнул кляп, заорал и начал отбиваться. Зажатая в руке жестянка впечаталась во что-то мягкое. Нападавшие заворчали. Судя по всему, в темноте притаилась дюжина хриплых глоток, а кулаков оказалось в два раза больше. «Логично!» — подумал гость из будущего, теряя сознание.
Спустя несколько минут боль привела его в чувства, но совсем иная боль, не имеющая ничего общего с синяком под глазом или треснувшими ребрами. Пленника затащили в пещеру и — то ли от небрежности, то ли для приготовления позднего ужина, — бросили головой в грубо сложенный очаг. Пламя там едва теплилось, однако волосы вспыхнули сразу. Тюп вскочил, хлопая себя по обожженному затылку, и подавился собственным криком. Его окружали дикари с заросшими лицами. На их грязных бедрах болтались повязки из вонючих шкур. Та самая дюжина, очевидно, самые крепкие бойцы маленького племени. Сильно сутулились, раскачивались на пятках и обменивались короткими, гортанными фразами, тут и полслова не разберешь, но угадать не трудно: они подговаривают друг друга напасть. Чуть позади застыли особи пониже ростом, голые подбородки и отвисшие груди не оставляли сомнений — это женщины. Впрочем, снисхождения от слабого пола вряд ли дождешься, глаза у всех голодные и злые. А в тенях, липнущих к стенам каменного грота, копошились дети, наверняка такие же грязные и неопрятные. Стариков Тюп не увидел. Значит, не доживают в этих краях до преклонных лет.

— Стекло кажется твердым, но на самом деле это очень вязкая жидкость. При высокой температуре, в три тысячи градусов по Фаренгейту, оно течет, как вода. Потом остывает, становится прозрачным, но продолжает течь, только чрезвычайно медленно. За сто лет сползает на миллиметр. Твердость стекла лишь иллюзия. Однако людям трудно изменить привычное восприятие. В реку пальцы сунешь и чувствуешь как они утопают, как их полощет быстрое течение, а тронешь стекло — ощущаешь твердую поверхность. То же самое с эребусом. Мы привыкли думать, что это минерал…
— Хотите сказать, «зеленуха» — не камень вовсе, а вязкая, драть ее в рот, жижа?
Профессор раздраженно скривился, но не из-за площадной брани, а оттого, что его перебили, да еще и неверным ответом.
— Нет, Борг. Гораздо интереснее. Эребус — это чистая энергия. Представьте, взрывная волна ядерной боеголовки вспенила дремлющий вулкан, открывая канал магме из самого центра Земли. Вся эта мощь, непостижимая человеческим сознанием силища, рванулась на свободу и моментально застыла в толще льда, намерзшего за миллиарды лет. Я не знаю, как это произошло и что за смесь получилась в итоге, но факт в том, что из каждой крупицы эребуса можно высвободить дьявольскую энергию. Даже малой толики хватило, чтобы забросить нас на двадцать пять… Вдумайтесь! Двадцать пять, выражаясь вашими словами, долбаных тысяч лет назад. Против течения мировой истории. Так что эребус, собственно, и есть машина времени. Я построил лишь систему наведения, которая позволяет попасть в нужную точку.

Борг очнулся не от слепящего солнца, лучи которого прожигали даже плотно закрытые веки, подсвечивая мрак в его голове золотыми всполохами. Не от непривычно-теплого ветра, переполненного ароматами цветов, трав, и лопающихся от спелости фруктов, истекающих сладким нектаром, а еще жужжанием пчел и топотом бегущего по степи стада, клекотом птиц и шелестом бархатно-невесомых крыльев. Даже не от встревоженных голосов, спорящих неподалеку. Пробудило его влажное прикосновение. Словно чей-то язык лизнул его бритую голову, продолжил движение и промочил слюной темно-серую форму от погон до молнии на брюках.
Язык такого размера? Борг недоверчиво приоткрыл один глаз и завизжал, как испуганная девчонка.
Зверюга захлопнула огромную пасть, клацнув зубами, каждый из которых был длиной с ладонь. Нападать она не спешила. Сидела на задних лапах и разглядывала человека, склонив голову на бок. Что-то неуловимо-знакомое угадывалось в этой морщинистой морде, покрытой жесткой бурой шерстью, и особенно в овальной кожаной нашлепке на потертом носу.
— Смотрите-ка, — сказало чудище голосом Гайда, — урод очухался.

Мечта быстро переросла в навязчивую идею. Такое рано или поздно происходило со всеми в Куполе. Подобная идея еще наполняет радостным предвкушением, но от нее всего один шаг до болезненной мании. Этого Киф тоже навидался у Стены. Шахтер из второго отряда, — кажется, Джек, — горбатится, чтобы раз в год улетать на один вечер в Лондон 1888 года, а там, представьте себе, режет горло первой встречной проститутке. Они ведь с точки зрения истории такой же мусор, как и сломанные игрушки или обрывки афиш — режь, сколько хочешь, на будущем это никак не отразится… Дальше Потрошитель (так его прозвали лондонские газетчики) сидит в пабе, попивая темное пиво, пока не выдернут обратно в будущее. Таким образом завалил уже пятерых шлюх. В промежутках между путешествиями этот одержимый рассказывает в подробностях, как смердят викторианские трущобы, и хуже всего несет от гулящей Энни и других продажных девок — поскольку те льют на себя дешевые духи, которые должны бы маскировать неприятные запахи, но на деле наоборот, только подчеркивает тошнотворную мерзость… Вбил себе в башку, что должен очистить Лондон от грязных лахудр. Настоящий маньяк, кто бы спорил.
— Слушай, Джек, а правду говорят, что ты пробовал задержаться в прошлом? — спросил однажды Киф, когда они поднимались в батискафе.
— Да, — ответил тот.
— Получилось?
— Нет.
Каков, а? О своей маниакальной страсти готов часами трепаться, наловчился крики и хрип жертв изображать, вполне натурально. А по делу слова не вытянешь.

Иногда Фрол совсем уж безумные вещи рассказывал. Что будто бы та самая последняя война началась не от людской злости или ненависти. А от жадности.
— Ты пойми, дружище, все эти президенты, правительства и короли, на самом деле были марионетками. А кукловоды всегда оставались за ширмой. Абсолютную власть захватили богатейшие семьи и компании, вот они планету и контролировали. Не государства, нет, границы давно стерлись. У кого в руках ресурсы, тот и правит.
— Как рэкетиры, — кивал головой Киф, вспоминая знакомые криминальные схемы.