Все демоны. Pandemonium

Сатаран Змеерукий как раз маялся от скуки в ожидании своего триумфального выхода и размышлял о том, что все однообразно и пресно в этом однообразнейшем и преснейшем из миров. Никакого интереса жить – все известно и расписано заранее. Вот сейчас он выйдет к своему обреченному противнику, которого прежде и в глаза не видел, ухлопает его во славу повелителя; возможно, немного поучаствует в кровавом сражении – и снова под землю, в обрыдлые огненные чертоги, кто знает на сколько веков. Дело в том, что Сатаран достиг такой степени могущества, что неписаные Законы запрещали ему выходить на поверхность чаще чем один раз в пять веков и дольше чем на двенадцать часов, ибо в присутствии существ, подобных ему, мир безудержно менялся. А это нарушало Равновесие.
Лорд маршал Преисподней никому не мог признаться в том, что давно истосковался по экстриму, по тем временам, когда было чем рисковать, что терять и чего добиваться. Адская карьера была сделана, и теперь он тихо ненавидел и это Равновесие, и однообразие скучной жизни; он зевал и грустил в ожидании сигнала к сражению, когда перед ним нарисовалась хитро улыбающаяся мумия в халате, пантуфлях и под зонтиком и завлекательно потрясла какой-то странной коробочкой.
– Развлечься не желаете? – спросила она. – Другими словами – не дай себе засохнуть.
– Что у вас там? – уточнил лорд-маршал.
– Тараканьи бега, – не утаила мумия. – Лучшие тараканы зомби с конюшен Узандафа да Кассара.
– Узя, вы, что ли? – выдохнул демон. – То-то я смотрю – фас неузнаваемый, а профиль знакомый. Конечно, давайте сыграем. А на что?
Здесь Узандаф изложил ему свой гениальный план, и Сатарану показалось, что жизнь заиграла новыми красками. В случае проигрыша ему пришлось бы докладывать Князю Тьмы, что он не может выступить в поединке против кассарийского некроманта, что сразу придало всему смысл и утраченную давно остроту ощущений.

– Прекрасно выглядите, мессир, – возник рядом с Кассаром страшно довольный Архаблог. – Все демоны поставили на ваше сокрушительное поражение. Вся кассарийская армия – на вашу победу. Ставки огромные. Помните – материальное благополучие ваших воинов теперь в ваших руках. На вас с надеждой взирают финансово заинтересованные жены и матери. К вам тянут крохотные ручонки прожорливые младенцы…
– ?!!
– Знали бы вы, во сколько обходится среднему гражданину вырастить одного сладкоежку, вы бы заплакали, мессир. Вы не можете проиграть. Мы в вас верим.

Лилипупс осторожно выпутался из невольных объятий эльфа каталогизатора, которого угораздило попасть в эпицентр катастрофы, аккуратно расправил оглушенного библиотекаря и положил его на соседний стол, поверх сегодняшней прессы. Затем бригадный сержант обратился к двум гномам, которые взирали на него со священным ужасом жрецов, застукавших святотатца во вверенном им храме:
– Что вы на меня моргаете глазами грустными своими? Организуйте беспорядок как положено.
Бравый тролль широко шагнул к столу, волоча за собой верную бормотайку.
– Ваше приказание исполнено, генерал, – доложил он, и что-то похожее на довольную улыбку тронуло углы его огромного рта.
Зелг уяснил для себя сразу две вещи. Первую: вероятно, все идет по заранее утвержденному плану. И вторую: как всегда, он что-то пропустил. Как минимум – заранее утвержденный план. В целом мысль была верная.

– Кто идет в отпуск?
– Мы! – дружно грянули верные слуги отечества.
– Куда?
– На курорт. Поправить пошатнувшееся здоровье.
– А я?
– А на вас вся надежда, ваше величество.
– В ваше отсутствие я наломаю дров, отправлю в деревню кучу придворных бездельников и вусмерть разругаюсь с душенькой Кукамуной, – пригрозил король, беря в руку перо. – И потрачу чертову прорву денег из государственной казны.
– Все государства время от времени переживают некоторые потрясения и финансовые кризисы, – рассудительно заметил маркиз Гизонга.

– Я объявил голодовку в знак протеста против деспотизма, тирании и насилия над личностью, – сухо заметил лауреат Пухлицерской премии. – Если кому до сих пор не ясно, в клетке я обитаю против собственной воли. Ну что, голубчик, голодовку протеста начнем, пожалуй, с тарелки знаменитого супа «Свадьба дочери», затем с двойной порции салата «Вчерашний закат» и салатца «Задушевная иллюзия», потом насыплете мне гописсиных сухариков и упомянутых Карлюзой хухринских блинчиков, игнорировать которые не станет ни одно здравомыслящее существо. В заключение я, возможно, утешусь порцией-другой вуталернских колбасок с грибочками в сазитальном соусе. Как видите, в еде я сдержан, не то что в работе. Можно сказать, почти равнодушен. Немного позже мы с вами подумаем о втором заходе. И не забывайте, что свое горе я должен окропить достойными напитками.

– Мадам Мумеза прибыла лично спасать положение. Воевать ей, видите ли, понравилось. Говорит, без нее армии не хватает шарма и шика. Просил, молил уехать подобру-поздорову, да разве я ей авторитет… Когда окончательно изнемог, передал бразды милорду Такангору.
– Папа, в деревне делают ставки на то, кто кого уговорит – бабушка милорда или милорд бабушку, – доложил, просунув в окно голову, Салим.
– Дожили! – вскричал Иоффа. – И ведь не хочет понимать, что мне еще тут властью работать. Она ж мне весь авторитет в один миг подорвет. Эх, сынок. На тебе десять рупез, пойди поставь на бабушку.
Зелг не удержался и весело хрюкнул.
– Не смешно, мессир, – укорил его староста.
– На бабушку уже не принимают, – снова вынырнула в окне голова опечаленного сынули.

Могучий рыцарь покачнулся, но выстоял. Его рука зашарила у ремня в поисках спасительной фляжки.
Тролль внимательно к нему пригляделся и внезапно расплылся в хищной ухмылке:
– А, рядовой Ржалис!
– Капитан, – едва слышно поправил тот.
– Сколько времени я был мертв? – спросил тролль.
– Десять лет, восемь месяцев и шестнадцать дней, – без запинки отвечал бедняга.
– Вот-вот, за этот срок вы обязаны были дослужиться как минимум до полковника! Все дам-с окучивали?
– Я…
– А я вас не спрашиваю. Я сам все про вас знаю, как облупленный. Ну ничего, вы у меня быстро пойдете в гору. Я снова здесь, и я за вами наблюдаю. Готовьтесь к отбытию. Через час выступаем. Вы будете встречать каждый новый день с радостью и содроганием!

Скромный могильный холмик, украшенный строгой гранитной плитой и поросший огромными ромашками, Зелгу в общем и целом понравился. Он подумал, что если однажды упокоится с миром, то покоиться желает не в мрачном и сыром фамильном склепе, в престижной урне для праха производства «Тякюсения и племянники», а вот под таким именно холмиком – с ромашками, мотыльками, солнечными полуднями, тихими лунными ночами и нежным пением дриад в соседней роще.
Прелестных полуобнаженных дриад, чьи безупречные алебастровые тела мягко и молочно светились в свете серебристой луны, он представил особенно ярко.
Что там дополнительно сработало при мысли о дриадах, ни один специалист до сих пор не может объяснить, только заклинание даже не пришлось произносить вслух.