Мосты округа Мэдисон

«Если хотите поужинать снова "в час, когда белые мотыльки начинают свой танец", приходите сегодня вечером, после того как закончите работу. Любое время подойдёт.»

До чего же глупые бывают мужчину — некоторые из них, да нет, пожалуй, большинство. Уж самое меньшее, они могли бы выпить бренди и не хлопать дверью, уходя из дома.

Он сидел на том же стуле, что и раньше, и глядел на нее. Вот они, старые тропы. Он снова вступил на них, и они говорят с ним. Ему хотелось ощутить шелк ее волос под своей ладонью, почувствовать изгиб ее бедер, увидеть ее глаза, когда она будет лежать на спине под тяжестью его тела.

— У меня есть немного бренди. Или вы предпочитаете кофе?

— А можно сочетать одно с другим? — донесся из темноты его голос, и Франческа поняла, что Роберт улыбается.

Франческа ничего не ответила, изумляясь, что на свете существует человек, которому не все равно, как называется место, где растет трава, — луг или пастбище. Его волнует цвет неба, он пишет стихи и не пишет прозу, играет на гитаре и зарабатывает на жизнь тем, что создает образы, а все свои орудие труда носит в рюкзаке. Он словно ветер. И двигается так же легко. Может быть, ветер его и принес.

И тогда Франческа, сидя по другую сторону желтого пластмассового стола, посмотрела на Роберта Кинкейда — человека, который прошел длинный путь, чтобы оказаться здесь, в ее, Франчески Джонсон, кухне. Длинный путь, исчисляемый чем-то большим, чем просто расстоянием в милях.

— ...Мне нравится, что я не сижу в четырёх стенах. Музыка оказалась, возможно, и не совсем такой, какой она сочинялась, но песенка, я считаю, получилась неплохая.

Слушая Роберта Кинкейда, Франческа думала, что для него, вероятно, такой разговор — обычное дело, но для неё подобного рода тема была возможна только в литературе.

Он передал ей бутылку, поднял свою и произнёс нечто вроде тоста:

— За крытые мосты в послеполуденную жару. Или нет, лучше за мосты в тёплых алых лучах восходящего солнца... — И широко заулыбался.

Франческа ничего не ответила, только слегка улыбнулась в ответ и нерешительно, с неловкостью приподняла бутылку. Странный гость, цветы, духи, пиво и этот тост в жаркий понедельник в конце лета — слишком много всего одновременно.

Он испытующе взглянул на неё:
— Если это без проблем, то я с удовольствием зайду.

Он не был красив в общепринятом смысле этого слова, но и простоватым она тоже бы не назвала его.

Она не страдала особой застенчивостью, но и развязной тоже не была.

Но на фотографии приковывало к себе внимание именно лицо женщины, до безумия влюблённой в человека, снимавшего его.

Я смотрю в объектив — и вижу тебя, начинаю работать над какой-нибудь статьёй, а пишу о тебе.

Она присела в кресло у она, не отводя взгляда от обоих адресов, и углубилась в воспоминания, ибо за этими строчками на конверте было движение его рук, а она хотела ощутить их прикосновение так, как она ощущала это двадцать два года назад.

Хорошие, добрые друзья, но никогда, никогда они не смогут понять то, что она, Франческа, хранила в своей душе, даже если бы она рассказала им всё.

Она была очень красивая, или, возможно, прежде славилась красотой, или могла бы быть красивой. И сразу же он почувствовал неуклюжую стеснительность — ту самую стеснительность, свойственную ему только тогда, когда рядом появлялась женщина, которая хотя бы немного ему нравилась.

«Роберт живет в придуманном им самим мире. Я знаю, конечно, что он мой сын, но иногда у меня возникает такое чувство, будто он родился не от нас с мужем, появился откуда-то из совсем другого места на земле и теперь пытается туда вернуться... »

«Роберт, в тебе есть что-то не поддающееся определению, до чего у меня не хватает сил дотянуться. Но я не могу отделаться от ощущения, что будто ты живешь на свете очень-очень долго, дольше, чем обычные люди, и обитаешь в каких-то закрытых таинственных мирах, о которых никто из нас и понятия не имеет. Ты пугаешь, хотя со мной ты всегда ласков и нежен. Знаю, если бы я не старалась всеми силами контролировать себя, то давно бы уже тронулась, и никто и ничто бы меня не вылечило».