Цитаты из книги Сто часов ночи

Я не знала, смогу ли когда-нибудь стать такой же смелой. Но знала, что что-то во мне изменилось. Когда две недели назад я сомневалась, то сразу же думала: лучше не буду этого делать. А теперь думала: я это сделаю. Давайте попробуем.

Я подцепила кусочек кисло-сладкого тофу и подумала, что, наверное, стареть не так уж страшно. Может именно так и чувствуешь себя, когда ты взрослый. Взять и самому решить: сегодня я пойду ужинать в ресторан. С друзьями. И буду сидеть так долго, как захочу, и есть то, что люблю. Потому что я больше не боюсь.

— Но я хочу с вами, — тут же сказала Эбби. — Там так супермегакруто. Как будто все помчались за подарками на Рождество, но только это ураган.

Еще никогда в жизни я не видела таких огромных очередей в кассы. Они извивались как змеи по всему магазину и не уменьшались. Кто-то из ньюйоркцев в ожидании читал книги, остальные просто смотрели по сторонам и гримасничали. В «Трейдере Джо» в хвосте каждой такой змеи стояли парень или девушка с табличкой « КОНЕЦ ОЧЕРЕДИ». Потому что иначе никто бы не поверил, что очереди могут быть такими длинными.

— Будешь кофе? Ещё никто не предлагал мне выпить кофе тоном, который как будто кричал: «Я не хочу, чтобы ты была в моем доме. Если бы не ураган, я выставил бы тебя на улицу».

Я сразу их увидела: Эбби в розовых резиновых сапогах и Сэт в полосатой шапке. У обоих яркие карие глаза, оба с решительными лицами. Единственная разница в том, что Эбби сияла так, будто собиралась спасти мир, а у Сэта был такой вид, будто ему предстояло надолго сесть в тюрьму.

В мире существуют сотни тысяч городов. Но я решила сбежать именно в тот, который через два дня окажется в плену урагана.

Вот она краткая история мужчин: сначала они нарисовали такое количество голых женщин, что их под завязку хватило на все музеи. Потом они изобрели компьютер. А потом забили весь интернет порнухой.

Я практически выросла в музеях, так что мне было не привыкать. Но все равно, сколько же тут было голых тел! Взрослые с приличными минами делают вид, что это не считается — это же искусство, — но давайте будем честными, тут же кругом чистой воды порно. Меня это дико злило. в прошлом почти все художники и скульпторы были мужчинами. И что, разве это было жизненно необходимо — рисовать так много обнаженных женщин? И разве грудь — главный отросток на человеческом теле?

А потом я подумала о своих родителях. Увидела перед собой их лица. Морщины на лбу моего отца, похожие на сложные графики. И мою мать с серо-зелёными глазами, которые вечно смотрят куда-то сквозь весь этот мир. Только подумать. Эти болотные жители думают, что я сбежала во Франкфурт, а я на самом деле в Нью-Йорке. Ведь это же так здорово. Но все может быть ещё лучше.

Этот матрас лежит тут, разумеется, ещё с тех времён, когда по Нью-Йорку бродили динозавры. Бог знает, сколько в нем разной заразы. Бог знает, сколько грибков и плесени свалится с потолка тебе на лицо, пока ты будешь спать. И только Бог знает, есть ли тут тараканы. Мне хотелось развернуться и опрометью помчаться вниз по трём лестницам. Но если я не посплю хотя бы пару часов, скоро не буду способна вообще ни на что.

Он прошёл внутрь, а я осталась на пороге. Я не знала, что рот на самом деле может открыться от изумления.

Оказалось, в том, чтобы тащить неизвестного окровавленного парня вверх по лестнице, есть и свои преимущества. По крайней мере, я согрелась. Я даже не могла вспомнить, чтобы когда-нибудь кто-то так тесно ко мне прижимался. Моему отцу уже несколько лет не разрешалось до меня дотрагиваться. А моя мать никогда не любила, чтобы к ее плоти прикасалась чья-то чужая.

Он снова глотнул из бутылки, а потом нахмурился: — Ты тоже из моего жуткого дня? Или просто так тут сидишь? — Думаю, просто так, — сказала я. — Я уже занята в самом жутком дне у других людей.

На земле вокруг меня лежали засыхающие опавшие листья в форме сердечек. Почти все они были желтые, и только один красный. Я смотрела на него не отрываясь. Я привыкла чувствовать себя одинокой. Когда моя мама рассказывала о своей беременности, я поняла, что ещё у неё в животе я уже была одинокой. Но одинокой до такой степени — еще никогда.

Я не могла даже предположить, сколько ей лет. У неё была гладкая натянутая кожа без единой морщинки и толстый слой косметики на лице. Выглядела она жутковато, как будто оживший манекен.