Дары волхвов

– Бибб, дружище, – сказал он, медленно обводя рукой горизонт. – Ты видишь эти горы, и море, и небо, и солнце – все мое, Бибси, все мое.
– Иди к себе, – сказал Бибб, – и прими восемь гран хинина. В здешнем климате человеку не годится воображать себя Рокфеллером или Джеймсом О’Нилом.

Мэррием был бледен и тупо глядел на нее, как глухонемой, который не понимает, что происходит вокруг.

По-моему, если сфинкс заговорит, то звучать это будет примерно так: «Боже мой, к обеду опять гости, а на стол подать нечего, кроме песка».

Тут какой-то гуттаперчевый индеец залезает вместе со своей дамой на большой камень – <...> – и произносит речь: на слух смахивает, будто игральные кости в стакане трясут.

Меня зовут Шейн, Патрик Шейн. И владею я этими индейскими людишками по праву победителя, а победу над ними я одержал благодаря моей отваге и единоличному превосходству. Я сюда забрел четыре года назад и одолел их своими габаритами, нравом и нахрапом. Язык их я изучил за полтора месяца, проще ничего нет: произносишь столько согласных, сколько хватает дыхания, а потом тычешь пальцем в то, что тебе требуется.

...такой у него вид удивленный, ну чисто как у младенца, которому на перемазанный патокой палец налипло перышко.

Я – единоличный арендатор и владетель здешнего индейского племени. Индейцы меня прозвали Великий Акула, что значит Король или Набольшой. У меня тут больше силы, чем у пресс атташе, гидравлического пресса и пресвитера, вместе взятых. Я для них Палка Погонялка, и узлов сучков на мне не меньше, чем выдает в рекордный пробег машина «Лузитании».

Нанял черномазого погонщика, сговорились, что он и мулов будет нахлестывать, и индейцев понимать. Ну, мулов-то он понимал вполне, а вот английский нахлестывал уж больно люто. Имечко его лязгало, как ключ, когда его не той стороной в замок сунешь, но я его Мак Клинтоком кликал, выходило похоже.

...«Зло двигается по земле, и скорости его не вынести. Где золота невпроворот, там не ищите справедливости».

Большой город – это что-то вроде материнских колен для тех, кто забрел далеко от дома и нашел, что выбранный путь слишком тернист для их неокрепших ног. В сумерках они возвращаются домой и садятся у порога.

– Говорят, индейцы плетут шляпы под водой, – сказал я для затравки.
– Ерунда, – сказал Финч. – Ни индейцу, ни белому так долго под водой не пробыть.

И все же, – продолжал я, – мне еще не приходилось предавать друга. Когда мои друзья купались в золоте, я стоял за них горой и никогда не покидал их, если меня постигала беда.

– Где то в этих краях скрывается железнодорожный налетчик по кличке Черный Билл, – рапортует мне эта ищейка. – Его уже проследили до Сан Антонио, а может, и дальше. Ты здесь не видал ли каких пришлых людей за истекший месяц или, может, слыхал, что появился кто?
– Нет, – отвечаю я, – если не считать того, который появился, говорят, в мексиканском поселке на ранчо Люмис, на Фрио.
– Что тебе известно про него? – спрашивает помощник шерифа.
– Ему три дня от роду, – говорю я.

– Так… – говорит этот недоросток. – А не можете ли вы пасти овец?
– Не могу ли я спасти овец? – удивился я.
– Да нет, не спасти, а пасти, – говорит он. – Ну, стеречь стадо.
– А, – говорю я, – понимаю! Сгонять их в кучу, как овчарка, и лаять, чтоб не разбежались! Что ж, могу.

Ах, Хетти, мне было так стыдно – ведь топиться грешно, да к тому же у меня волосы намокли и растрепались и выглядела я как пугало.

На стене напротив кушетки был приколот яркий, кричащий плакат, рекламирующий новый паром железнодорожной линии, построенный с целью сократить путь между Лос-Анджелесом и Нью-Йорком на одну восьмую минуты.

В комнате продавщицы они занялись приготовлением ужина. Роль Сесилии сводилась к тому, что она беспомощно сидела на кушетке и воркующим голоском просила, чтобы ей разрешили хоть чем-нибудь помочь.

Жаркое без лука хуже, чем званый чай без сластей.

Нижний этаж с одной стороны оживляют шляпки и шарфы в витрине модистки, с другой – омрачают устрашающая выставка и вероломные обещания дантиста «Лечение без боли».