Light In August

-- И Бог сказал: "Ожидай и доглядывай, потому что некогда мне возиться с развратом и скотством на вашей земле".

-- Кристмас! Белый нигер из Джефферсона, что женщину убил на прошлой неделе!

Вот уже неделю он крался и скрывался по укромным ее местам, но по-прежнему чужд был самим непреложным законам, которым должна повиноваться земля.

Он вырос и возмужал на природе, чьи силы определили и внешность его, и склад ума, но, как не умеющий плавать матрос, не узнал, каков ее настоящий облик и какова она на ощупь.

Но Кристмас уже повернулся и снова вошел в лес.

Снова путь его прям, как линия геодезиста, которой все равно -- что холм, что топь, что лощина.

-- А когда я выхожу к ним и хочу сказать: Вот я Да я бы сказал Вот я Я устал Я устал бежать Устал нести свою жизнь как корзинку с яйцами, они убегают.

Он дышит глубоко и медленно, чувствуя, как с каждым вздохом сам тает в серой мгле, растворяется в тихом безлюдье, которому неведомы ни ярость, ни отчаяние.

Он тихо думает: "Не надо мне было отвыкать молиться".

Молодость. Молодость. Что может сравниться с этим, ничто на свете с этим не сравнится.

-- Я вижу вас насквозь. Вы мне скажете, что впервые узнали любовь; а я вам скажу, что вы узнали надежду. И только; надежду. Предмет безразличен -- для надежды и даже для вас. У него только один конец -- у пути, который вы выбираете: грех или женитьба. А на грех вы не пойдете. Вот в чем беда, до простит меня Бог.

--Вам не нужна моя помощь. Вам уже помогает кто-то посильнее меня, - говорит Хайтауэр.
Байрон молчит. Они смотрят друг на друга, упорно.
-- Кто помогает?
-- Дьявол.

-- Ах, Байрон, Байрон. Чего стоит десяток невнятных слов у алтаря перед прочностью женской натуры? Перед ребенком?

Вот они и смотрели на пожар -- с первобытным изумлением, которое пронесли с собой от зловонных пещер, где родилось знание, -- словно вид огня был так же нов для них, как вид смерти.

"Не принуждай меня сейчас молиться. Боже, милый, позволь мне еще немного побыть падшей".

Он жил уже на Севере -- в Чикаго, потом в Детройте. Он жил с неграми, сторонясь белых. Ел с ними, спал с ними -- воинственный, замкнутый, способный выкинуть что угодно. Теперь он жил с женщиной, словно вырезанной из черного дерева.

Иногда он вспоминал, как хитростью или насмешкой заставлял белых назвать себя негром, чтобы подраться с ними, избить их или быть избитым: теперь он подрался с негром, который назвал его белым.

Раньше он не знал, что есть такие белые женщины, которые готовы принять мужчину с черной кожей. Ему было тошно два года.

-- Сволочь! Паразит! Впутал меня в такую историю -- а я с тобой, как с белым человеком! Как с белым!... -- Он мне сам сказал, что он нигер! Паразит! Пускать задаром эту негритянскую морду, чтобы из-за него же на деревенскую полицию налететь.

Старая сильная рабочая лошадь возвращалась домой коротким ровным галопом. Юноша на ее спине сидел легко, балансировал легко, сильно клонясь вперед, ликуя, наверно, как Фауст, -- что отбросил раз и навсегда все зароки, что освободился наконец от чести и закона.

Дом был погружен в темноту -- но не спал.