Души

Как гибко время, когда его укладывают в слова...

А возле ее кровати стоит урна с… как его?.. ну, с тем, что от папы осталось, когда его кремировали. Раз я ее уронила, ой что тут началось. Во МХАТе такой драмы не видывали. А ведь ничего и не было, папа не высыпался. Я сказала маме: “Папа же инженер, он не верит, что его душа в урне”.

Оказывается, души дорогие, это и есть наивернейший способ оживить воспоминания – не гипноз, под которым возвращается память о предыдущих твоих воплощениях, не кушетка психоаналитика, на которой открываешь детские свои переживания, и даже не медитация на вершине горы, а просто прогулка с девушкой, которая, затаив дыхание и широко раскрыв глаза, внимает тебе.

Если уж тут нам рассказывают притчи, то я бы сказал, что человек как раз рождается как бабочка, маленькое и прекрасное создание, на котором нет греха, с годами же превращается в тошнотворную волосатую куколку и заканчивает свои дни как гусеница, в земле!

– Праведный ростовщик… Что еще нам уготовано увидеть в этой жизни? Немого гондольера?

“Здрасьте, Павел Васильич, извините за шум”. А он говорит: “Что ж плохого в шуме, вся жизнь – шум. Только мертвые не шумят”. И заходит. Девушка говорит ему: “Выпьете с нами водки? У нас сегодня Пурим”. А он русейший человек. И спрашивает: “А что такое Пурим?” Девушка говорит в ответ: “Это такой еврейский праздник, когда пьют много водки”. И Павел Васильич говорит: “Коли так, у меня и вчера был Пурим”. И все смеются и пьют.

А чему тут удивляться, души, ведь близкие люди, муж и жена или, что ближе к нашей истории, мать и сын, в конце концов перестают замечать друг друга. Муж может вернуться домой с простреленным сердцем, а жена давай жаловаться ему на своего поганца-начальника. Сын может орать в постели всю ночь напролет, зовя мать, а та даже не проснется.

Считается, что всякий, кто провел в этом мире меньше тридцати дней, приравнивается к выкидышу, его положено похоронить в земле без обозначения могилы, и запрещено скорбеть о нем по законам траура, нельзя ни произносить поминальную молитву, ни оплакивать его семь дней, как если бы он и не жил никогда. Души, как так “не жил никогда”, если он плакал? Я же скажу: кто плакал – тот жил.

В музее – жизнь. Картины – это жизнь. Когда люди приходят в музей, у них хорошее настроение. Есть такие, что ходят взявшись за руки. Люди в годах тоже. Мне это нравится. Есть и школьники. Некоторые шумят, носятся, но есть и такие, которые всматриваются вглубь картины. На это мне тоже нравится смотреть. И много таких, кто приходит в одиночку. В музей не странно прийти одному.

Ну шут гороховый. Стучусь в дверь, спрашиваю: “Ты там жив?” И что он отвечает? “Определи понятие «жизнь»”. Ответ идиота. Но хотя бы живого идиота.

Книги только прикидываются неодушевленными предметами. На самом же деле им дано проходить этот мир вдоль и поперек.

Я взаправду спрашиваю, у вас что, работы нет? Родители поумирали? Детки не народились? Вы в аварию попали? Откуда у вас свободное время, сидеть вот так с книжкой и страницы перелистывать, шлеп-шлеп-шлеп? Пальцы не болят? Глаза не болят?

Когда человек превращается в старика, знаете? Когда его вчера живее для него, чем сегодня. Когда он думает о мертвых больше, чем о живых. И когда люди вокруг становятся совершенно безразличны для него, пусть даже это собственная мать.

В книгах, чтобы найти немного тишины, необходимы слова: она умолкла, он прикусил язык, гомон внезапно утих, воцарилось молчание, они не раскрывали рта...

Потому что так, что ли, говорили в восемнадцатом веке? Не смешите меня! Так говорят только в голове у Гриши. Он думает, что, как и у него, у всех людей сплошные комплексы и перверсии.

– Это моя оплошность, я пропустил “не”… – признался криворотый печатник. – Ну, ошибся. Так что теперь, побить меня камнями?
– Необязательно побивать камнями, – с горечью пробормотал сочинитель, – можно утопить. Воды в Венеции хватает.

Когда люди знают друг друга свыше двухсот лет, они слышат не только то, что сходит с уст, но и то, что застревает в горле.

Когда-то Бог благословил человека даром речи, тем самым сделав его отличным от скотины. Однако Бог благословил человека даром менее чудесным, чем речь, – способностью молчать.

Дар ли жизнь или наказание?