Высокая кровь

Короткие пышные волосы. До каменности строгое лицо с кариатидами бровей. Всесильно неотступные глаза, смотрящие, казалось, с отвращением.

Никто из чужих не может понять правду о России — и уж тем более не может, когда видит ее. Как в притче о слепцах, ощупывающих слона. Беспросветная, непостижимая неизменность земли и народа унижает соседей сильнее, чем все достижения строя, поскольку неуступчивость земли подобна несговорчивости смерти.

Все живое вокруг, что росло, источало дурманные, яростно-пряные, будоражащие ароматы, привлекало к себе, копошилось, порхало и ползало, приманивало самок шипеньем и чулюканьем, роилось над цветками, собирая взятки, возводило жилища в траве, охотилось, бежало и скрывалось от врагов, — все-все по степи на свой лад подчинилось извечному порядку смены дня и ночи.

Голова ощущалась непомерно огромной, все пухла, но как будто уже не от боли, а от не помещавшейся в ней невозможной, несбыточной яви всего этого дня…

Закатный край проясневшего неба все гуще розовел девическим румянцем и вот уж запылал расплавленной рудой — с неуловимостью вся степь преобразилась, чем дальше на закат, тем ярче залитая половодьем кровяного солнечного света.

Всем светит солнце будущих времен — у всех всё впереди. Дойдут не все, но уж никто не повернет, не остановится, скача сквозь смерть навстречу солнцу, не отрывая глаз от горизонта и томясь в ожидании неминучего преображения.

Вся старая злоба прикинется, и будет она правая, и потому уж только правая, что удержу ей нет.

Свобода и власть в руках столетнего холопа — это штука не из легких… Ведь пороли его — до сей поры спина горит.

Он говорит: война была и будет всегда, род человеческий приговорен к ней от начала мира, — и будто бы не возражает против этого и любит красоту войны, только ради нее, может быть, и воюет, хотя мы должны воевать за то, чтобы не было войн на земле.

И замолкли все разом — подступил к ним в упор зверь из бездны, посмотрел ровным взглядом, заключающим всех в одно целое и в то же время зрящим в душу одному тебе, и никуда было не деться от этого взгляда: всяк пятился и упирался в самого себя, желающего жить.

Красивое, породистой печальной красотой носатое и тонкогубое лицо нервически подергивалось, казавшиеся непомерно большими глаза горели накалом упорства и злобы, как у коня, которому до крови сбили спину.

Под смертью каждого как есть видать, а на суде у вас одна хурда-мурда, потому как чернилами чего угодно можно прописать, а кровями — одну правду-матку.

Пока ваш враг жив, ваше право на жизнь можно пересмотреть.

Жить и жить бы на свете — ан нет. Хучь волком вой, хучь землю под собой грызи — все равно умирать когда-нибудь надо. Ни разу не было такого, чтоб кто-нибудь смерти избег…

Умирать от тоски было рано, но давящая эта тоска уж достигла той тяжести, когда одни темно и вяло начинают помышлять о смерти как освобождении, другие же, напротив, почти уже готовы поддаться на любое обещание пощады и свободы — ухватиться за самое дикое, подлое средство спасения, как утопающий в болоте хватается за вожжи, которыми его еще вчера пороли, а то и за приклад, которым размозжили голову его родному брату.

Он знал, как имя Ленина воздействует на массу: люди самые разные, тем более простые, темные, не то чтоб обмирали от трепетного страха и благоговения, но именно что ощущали свое высокое значение, словно над каждым кто-то говорил: ты нужен нам; нам нужно знать, как ты живешь и какой жизни хочешь.

когда вокруг одни чужие, то точно знаешь где свои

нельзя предать наполовину

чем больше твой личный позор, тем чище вся партия в целом

маленький человек хочет властвовать как большой