Писатели & любовники

Снег бинтует кровавую морду планеты.

Ненавижу мужскую трусость и то, как они вечно прикрывают друг другу спину. Никакой власти не имеют над самими собой. Оправдывают всё, что вытворяют, ради своих херов. И им это сходит с рук. Едва ли не каждый раз.

Боюсь мужчин в это время ночи, когда я пешком, а не на велосипеде. Боюсь мужчин в автомобилях и мужчин у подъездов, мужчин в группах и поодиночке. Они вселяют ужас. Муж-ас. Муждаки они. Мужозвоны.

Идём близко и стукаемся друг о друга. Какая-нибудь ещё девушка, может, взяла бы его за руку и сказала: ты меня вообще когда-нибудь поцелуешь? Но я не та. Меня вечно застаёт врасплох чужое желание целоваться, даже если встретиться в полночь, с вином и одеялом. Люди передумывают. Между замыслом и воплощением опускается Тень.

Он, кажется, по-настоящему рад за меня. На такое в мужиках рассчитывать приходится не всегда.

- А потому я подумал, что, может, прогуляемся по-взрослому в дендрарии в субботу. Вы же взрослая, верно? В смысле, выглядите несколько юно. Не студентка то есть или как-то.

• Если колледж, то пиши пропало?

• Да. Да, пиши.
• Мне тридцать один.
• Слава богу. - По голосу - настоящее облегчение.
• Сколько вам?

• Сорок пять.

• Пиши пропало? - спрашивает он.
• Смотря что пишем.

– Обычно у меня лучше получается защититься от такого вот.
– От разбитого сердца?
– Ага. – В горле смыкается. – Обычно я убираюсь с дороги до того, как оно меня сносит.
– Тогда это не совсем разбитое сердце, а?

Некоторые люди, они такие. Они считают, что чьё угодно веселье - всегда за их счёт.

Много всякого, о чём нельзя думать, чтобы по утрам удавалось писать.

Оглядываюсь на те дни – они мне представляются обжорными: все время, вся любовь и вся жизнь впереди, никаких пчел у меня под кожей, а мама – на другом конце провода.

Оскар изучает меня. Уже принимает решения. Я это чувствую. Между нашим вчерашним разговором по телефону и нынешним днем он уже отговорил себя от меня и теперь возвращается.

Хотелось бы познакомиться с парнем, который хочет того, чего, с его слов, хочет.

И когда он попытался меня поцеловать, я его оттолкнула. У меня руки просто взяли и отпихнули его, я даже не успела понять, чтоґ делаю. Такое оно было физическое – отвращение это. Ощущалось биологически. Будто я знала, что никогда бы не стала детей заводить с этим мужчиной. Так ужасно и странно.

У меня с самой собой уговор: по утрам о деньгах не думать.

Сильно оно было - то, что между нами, - как влажный воздух и запах всего зелёного, готового расцвести. Может, это весна. Может, лишь она одна.

Вот что мне нравится в книге у Бернхарда. Ему удаётся имитировать сознание, и это заразно, потому что, пока читаешь такое, оно в тебя впитывается и ум работает некоторое время вот так. Обожаю. Этот отзвук во мне - самое ценное воздействие литературы. Не темы, не символика и не вся прочая чепуха, которой учат в старших классах.

Гинеколог отправил меня на маммограмму. Сказал, что вручную моигруди проверять трудно, поскольку они волокнистые. Чувствую себя от этого зерновыми хлопьями.

Почти все друзья Мюриэл - писатели, настоящие, не то что мои старые друзья, переболевшие этим, как гриппом.