Венецианская трилогия

Его улыбкой можно было вскрыть вены на запястьях.

Ты замечал когда-нибудь — если возвращаешься домой после каникул, кажется, что вся мебель, книги, радио злятся на тебя, как брошенные кошки? Ты для них уже умер.

Если под боком нет океана, сойдет и бассейн. Если нет бассейна, включи душ. Тогда можешь кричать, выть и рыдать сколько тебе влезет, и никто об этом не узнает, никто не услышит.

Расплавьте все ружья! Переломайте все ножи, сожгите все гильотины, но и тогда злобные душонки будут писать письма, способные убивать.

Большей пустоты, чем у меня дома, пожалуй, нигде не было, разве что на моем банковском счете.

- Веришь в теплоту тел?

• Что?
• В теплоту тел! В секс без секса? В объятия.

— Где болит?
«Там, где никому не видно», — подумал я. Как-нибудь ночью лет через десять это все всплывет.

Подвеcти итог жизни некоторых людей очень просто - эта жизнь все равно что стук хлопнувшей двери или кашель, раздавшийся на темной улице.
Вы выглядываете в окно, а улица пуста. Тот, кто кашлянул, уже исчез.
Есть люди, доживающие до тридцати, до сорока лет, но они ничем не привлекают к себе внимания, их жизни проходят незаметно, невидимо, догорают быстро, как свечи.

Когда я очень счастлив, или очень огорчен, или смущён, я всегда набиваю рот сладостями и бросаю обертки где попало.

Все женщины, с которыми меня сводила жизнь, были либо библиотекаршами, либо учительницами, либо писательницами, либо продавали книги. Пег совмещала по крайней мере три из этих профессий, но сейчас она была далеко, и это приводило меня в отчаяние.

- Господи, до чего же вы уверены в людях! Не пора ли повзрослеть! Как будто, если человек вам нравится, он не может выкинуть что-нибудь необычное без вашего ведома. (289)

Все всегда начинается хорошо. Но как редко история людей, история маленьких и больших городов имеет счастливый конец.

Когда человеку сто десять лет, он уже не мужчина, просто брюки.

Я боюсь темноты больше, чем он боится жизни.

Ночью туман сгустился, и где-то далеко в заливе одиноко и потерянно, не переставая, гудела и гудела сирена. Казалось, огромное морское чудовище, давно умершее, брошенное и забытое, оплакивая самого себя, уплывало все дальше от берега, в глубину, в поисках собственной могилы.

Подвести итог жизни некоторых людей очень просто - эта жизнь все равно что стук хлопнувшей двери или кашель, раздавшийся на темной улице. Вы выглядываете в окно, а улица пуста. Тот, кто кашлянул, уже исчез

— Боже мой, боже, что, если…
— Что если что?
— Когда-нибудь в будущем люди станут использовать газеты или книги, чтобы разжечь огонь?
— Только идиоту придет в голову воспользоваться для этого книгой. Погоди. Эта твоя мина значит обычно, что ты задумал сочинить десятитонную энциклопедию.
— Нет, — заверил я. — Может, историю с героем, от которого пахнет керосином.

«Никого нельзя убивать, даже тех, кто этого заслуживает».

— Только что здесь прошагала римская фаланга из сорока человек. По десятому павильону бегала горилла, волоча собственную голову. Из мужской уборной выкинули одного художника-постановщика, он голубой. Иуда устроил в Галилее забастовку, требует, чтобы платили больше сребреников. Нет-нет. Ничего странного, иначе я бы заметил. (50)