Все живущее и умирающее, как эти собаки и я, приходит и уходит, не имея ни длительности, ни самостоятельного значения, о Господи, и, таким образом, мы никак не можем существовать. Как странно, как достойно, как хорошо! Что за ужас был бы, если бы мир был реален, ведь, будь мир реален, он был бы бессмертен.

Иногда кажется, что жить в этом мире невозможно, но больше негде.

Невозможно ухватить мельчайшую частицу, нет ее, вещи – лишь пустые расположения чего-то, что кажется существующим в пространстве, нет ни большого, ни малого, ни близкого, ни далекого, ни истинного, ни ложного, одни только призраки, просто призраки, и все.

заведи себе домик за городом, живи дешево, иногда наезжай погулять по барам, пиши, броди по холмам, научись, дурила, доски стругать, с бабками разговаривать, таскать им дрова, хлопать в ладоши в храмах, пользоваться милостью свыше, брать уроки цветоводства, выращивать у дверей хризантемы, и, ради Бога, женись, заведи себе умную, добрую, человеческую подругу, которой нафиг не нужно ежевечерних мартини и всей этой тупой сверкающей кухонной машинерии.

Настоящее хокку должно быть простым, как овсянка, и давать яркую картинку реальных предметов, например, вот это, наверно, самое гениальное из всех: «По веранде скачет воробей с мокрыми лапками». Это Шики. Так и видишь мокрые следы воробьиных лапок, и при этом в нескольких словах заключено все, и дождь, который шел целый день, и даже запах сосен.

Но равнодушие – это и есть буддизм

Когда идёшь в горы, главное - брать как можно меньше веса, мешки там тяжелеют.

Вот карма трех человек: Джефи Райдер с триумфом достигает вершины, я почти у самой цели сдаюсь и прячусь в этой проклятой норке, а самый умный, поэт из поэтов, лежит и смотрит в небо, покусывая стебелек цветка и слушая плеск волн...

Да, добрые люди будут на небесах, они вообще с самого начала на небесах.

Что мне до башни упырей, до спермы, костей и праха - я чувствовал себя свободным и, значит, был свободным.

Закрой глаза и увидишь гораздо больше.

На озере внизу всплыли отражения небесного пара, и я сказал: - Бог, я люблю Тебя, - и взглянул в небо, я не шутил. - Я влюбился в Тебя, Бог. Позаботься обо всех нас - так или иначе.

Никогда не видел я более мирной сцены, чем в тот прохладный алеющий вечер, когда попросту открыл дверку, заглянул внутрь, и увидел, как он сидит с книгой в углу своей хижины на циновке, скрестив ноги и подложив под себя пеструю подушку, похожий в очках на старого мудрого ученого, а рядом жестяной чайничек и дымящаяся фарфоровая чашка.

"В конце жизненного пути ты не вспомнишь о времени, что потратил, работая в офисе или подстригая свой газон. Лезь на эту чертову гору."

Я хотел иметь мешок, в котором было бы все необходимое для того, чтобы спать, укрываться в непогоду, есть, готовить — на самом деле, натуральные спальню и кухню прямо у себя на горбу, чтобы можно было отвалить куда подальше и обрести совершенное одиночество, и заглянуть в совершенную пустоту своего разума, и стать совершенно нейтральным от всех и всяческих идей.

– А вина возьмем?
– Нет, там наверху это совершенно не нужно, в горах вообще не хочется алкоголя. 
– Я не поверил, но промолчал.

...кто может оторваться от уз мира и присесть со мною средь белых облаков?

Весь смысл лазанья по горам для меня-не выпендриваться, что можешь залезть на вершину, а просто выбраться в эту дикую страну вообще.

Вжавшись поглубже в уступ и закрыв глаза, я думал: «Что за страшная штука жизнь, за что мы обречены рождаться и подвергать свою нежную плоть мучительным испытаниям высокими горами, камнем, пустым пространством?» - и с ужасом вспомнил я знаменитое дзенское изречение: «Достигнув вершины, продолжай восхождение». Волосы у меня встали дыбом; когда сидишь у Альвы на циновке, это кажется такой изящной поэзией. Теперь же сердце мое колотилось, кровоточа: зачем, за что я родился?

... Мир-то реален, а все ведут себя так, как будто они сами сны какие-то, точки какие-то. А боль, любовь, опасность возвращают человеку реальность.