Страдающее Средневековье

На исходе Средневековья можно найти сотни других изображений, где папы, как предтечи Антихриста, предстают в виде чудовищ.

Латинское слово monstrum одновременно значит "чудовище" и "знамение". Монстры (младенцы или животные, появившиеся на свет с уродствами) воспринимались как знаки, которые Бог посылает людям, чтобы обличить их пороки, предупредить о грядущей каре и призвать к покаянию; в их телах пытались прочесть тайны будущего и спорили о том, что же они могут значить.

Если какой-то средневековый образ или ритуал слишком плохо вписывается в наше представление о христианстве или вовсе кажется ему чужеродным, то сразу же возникает вопрос, не был ли он пережитком язычества.

Изображения половых органов, "эксгибиционистских" фигур, которые их выставляют, или сцен соития можно найти на романских церквях в разных концах Европы. Но особенно тут богаты те части Франции и Испании, где к мощам апостола Иакова Старшего пролегал знаменитый паломнический путь в Сантьяго-де-Компостела.

Пенисы, отделившиеся от тела, словно нос гоголевского майора Ковалева, в Средневековье не были такой уж редкостью - ни на страницах манускриптов, ин на внешних стенах храмов, а порой и внутри, в их сакральном пространстве.

У совы в средневековой традиции была дурная репутация. В бестиариях и различных аллегорических сочинениях эта ночная птица чаще всего ассоциировалась с еретиками и иудеями (поскольку и те, и другие, отвергнув Христа, тем самым презрели свет истины), а также с любым ложным учением, безумием (с совой часто изображали шутов) и шарлатанством.

Иисус-"диагност". Подпись к гравюре: "Доктор Иисус лучше всех все знает, стоит и мочу изучает".

Несмотря на то, что в Средневековье образы трехголовой и трехликой Троицы были гораздо более распространены, чем сегодня принято думать, трехликость и трехглавость в иконографии часто были атрибутом дьявола и его слуг.

В рыжих видели лжецов, предателей, колдунов, убийц.

Во множестве средневековых житий или в назидательных примерах (exempla), которыми клирики оснащали свои проповеди, демоны, стремясь искусить, соблазнить и в конечном счете погубить человека. принимают облик ангелов, святых, Девы Марии или самого Христа.

Огненные серафимы считались высшим из ангельских чинов, который горит пламенем любви к Господу. Они окружают его престол и вечно славят "Свят, Свят, Свят".

Грамотность, умение читать становятся залогом понимания божественного замысла, разумения в широком смысле слова и, в конце концов, благочестия.

... книга в руках Богоматери - не бытовая деталь, а атрибут, исполненный богословской символики.

... средневековые богословы сравнивали Богоматерь с книгой. Подобно тому, как книга содержит внутри себя слова, так и Мария, зачав Спасителя, вместила в себя Христа-Слово.

... очень важно, что хотя Иисус был мужчиной,он, как и его мать, остался девственен. Но это была не девственность евнуха, а девственность-триумф над грехом, так же как воскресение - триумф над смертью. Удивляющие и даже шокирующие нас детали иконографии младенца Иисуса могут иметь под собой вполне каноничное теологическое обоснование.

Гуситские проповедники учили, что Антихрист уже давно явился, но это не один человек, а череда римских пап, развративших истинную веру. Они противопоставляли бедность апостолов и роскошь кардиналов; страдания мучеников, которые умирали за Христа, и распутство монахов, которые прохлаждаются с блудницами; Небесный Иерусалим и Рим Антихриста.

На капители в церкви Сен-Женес в Шатомейане (Франция) обнимаются двое бородатых мужчин. Один из них левой рукой держит свой эрегированный пенис, а справа и слева их обступают змеи и звери - символ загробных мук, которыми Церковь грозила содомитам. Над их головами вырезана латинская надпись hac rusticani mixti - "так соединяются крестьяне".

Грех, даже если он предстает как грех, не должен быть соблазнительным, а изображение святых и святынь - непочтительными или насмешливыми. Например, апостола Петра в доме Марии и Марфы не следовало изображать краснолицым, словно он крепко выпил.

Сколь бы ни была велика власть Церкви над умами, в Средние века у нее не было ни стремления, ни возможности вводить какую-то централизацию образов и массово их цензурировать. Да и сама эта задача, видимо, была не слишком актуальна.

Сакральное прошлое и настоящие смыкались, но не растворялись друг в друге. Если перевести позднесредневековые изображения на современный лад, мы бы увидели, скажем, шествие на Голгофу на фоне сталинских высоток Москвы или манхэттенских небоскребов; римских воинов в латных доспехах и с рациями в руках; Христа в тунике до пят; толпу, снимающую происходящее на смартфоны из-за металлических ограждений.