Страдающее Средневековье

Адельхайт фон Фрауэнберг (XV в.) мечтала стать для него идеальной матерью, пожертвовать свое тело, сделать так, чтобы ее кожа стала пеленками для Иисуса, вены - свивальными лентами, костный мозг - его пищей, кровь - водой для его купания, а кости - дровами для огня, согревающими Младенца.

У мистиков зрелого и позднего Средневековья Христос, рождающий Церковь, порой приобретает черты женщины. Например, картузианская монахиня Маргерит из Уана (ок. 1240-1310) сравнивала Иисуса с матерью, его жизнь до Распятия - со схватками, а смерть на кресте - с родами.
<...> в текстах рана Христова нигде прямо не сравнивается с вагиной, но <...> на уровне физиологических метафор рана Христова кровоточит, рождает и кормит «молоком» - именно эти функции ассоциировались с женским телом.

Юлианна Нориджская (1342-ок. 1416), английская отшельница, мистик и богослов, пишет, что Спаситель - это наша истинная мать, в нем мы бесконечно рождаемся, и из него никогда не выходим. Кровоточащие раны - в первую очередь та, которая расположена на груди (именно ее потом начинают изображать отдельно от тела Иисуса), - делают Иисуса питателем человечества.

Жесты матери и сына [Марии и Иисуса] говорят о телесной близости и направлены на то, чтобы пробудить у зрителя сексуальные ассоциации, которые, в свою очередь, напоминают ему о силе божественной любви.
<...> величайший христианский теолог и философ Августин называл Христа Младенцем-Супругом, выходящим из утробы Девы Марии как из брачной комнаты.

Восток (и особенно Индия) воспринимался на Западе как пространство чудесного, где почти все возможно и обитает множество самых причудливых народов-монстров.

На множестве гравюр демоны производят на свет пап и монахов или испражняются ими.

Невозможно избавиться от мысли, что эти значки высмеивали паломников и паломниц, которые под видом благочестия отправлялись на поиски сексуальных приключений. И это не какие-то современные домыслы. В конце XIV в. Джеффри Чосер в «Кентерберийских рассказах» устами обманутого мужа описывал искушения, которые для женщин таят хождения по святым местам.

Идея, что фаллос защищает от сглаза, буквально выражена на римских мозаиках и рельефах, где он стреляет спермой или, подобно мечу, атакует огромный глаз. От дурного глаза также должен был помочь такой непристойный жест, как фига – римляне называли его mano fico. Большой палец, просунутый между средним и указательным, символизировал пенис.

По изобретательности и откровенности (около)сексуальных фантазий в декоре церквей лидирует XII век. В клуатре при церкви Санта-Мария в Сантильяне-дель-Мар (Испания) мастер вырезал на капители битву между рыцарем на коне и драконом, похожим на огромный крылатый фаллос, а на расписном потолке в церкви Санкт-Мартин в швейцарской деревне Циллис среди множества фантастических гибридов нарисован зверь, плывущий верхом на фаллоподобной рыбине.

<...> во многих средневековых компендиумах по римскому и церковному (каноническому) праву инициалы или поля, помимо разнообразных гибридов, украшены задницами и гениталиями. Особенно этим известны манускрипты, создававшиеся в Болонье в XIII–XIV вв.

Свирепый медведь-убийца – одна из древних метафор Сатаны.

Вопреки привычному для того времени распределению мужских и женских ролей, в Святом семействе на первый план порой выдвигались женщины, которым приписывали особый авторитет и власть спасать верующих, а мужчины оставались в тени, как незаметные, а то и вовсе комичные персонажи.

Как изобразить Бога единого, но в трех лицах; три лица нераздельных, но неслиянных; Сына, который был порожден Отцом, но при том является им же? Чтобы показать единство трех персон Троицы, при этом не позабыв и об их различиях, средневековые мастера в разных концах Европы перепробовали множество разных решений. Отец, Сын и Святой Дух могли представать в облике трех одинаковых мужских фигур; как человек с тремя головами на одном теле; как фигура с тремя «сросшимися» лицами на одной голове и т. д.

На следующей странице юный Иисус, войдя в церковь, спрашивает, на каком языке там поют. Служитель объясняет, что это латынь. Иисус отвечает, что говорил только по-древнееврейски. Тут же в толпе поднимается крик: «Он знает только древнееврейский… Вон отсюда, грязный жид». Этот рисунок, высмеивавший распространенный в церковной среде антисемитизм, был более чем актуален во Франции той поры.

Образы, которые в советское время запрещали как религиозную пропаганду, теперь пострадали за то, что якобы оскорбляют веру.

<...> где проходят пределы дозволенного в обращении с сакральными символами и кто определяет эти пределы; как примирить защиту ценностей, которые для многих святы, со свободой высказывания, которая невозможна без права их публично критиковать или над ними смеяться; какую роль религия и Церкви могут играть в светском государстве и где стоит поставить предел их влиянию.

Сначала Иисус будит спящую душу и требует от нее отказаться от еды и питья. Затем бичует ее, дабы умертвить плоть, лишает зрения и насылает паралич, чтобы ничего не отвлекало ее от размышлений. Потом он приказывает душе раздеться, то есть отринуть дела мирские, и запрещает ей прясть, дабы она посвящала все свое время Господу. Спустя некоторое время Спаситель вешает душу на виселице, чтобы наконец полностью освободить ее от земных оков.

Раз так, то его (нимба) несанкционированное использование (не обязательно в сатирических целях) воспринимается если не как кощунство, то как нарушение копирайта. О нимбе либо хорошо, либо никак.

... по версии Босха, проблема человечества начались с момента возникновения зла. Художник последовательно указывает в своих работах на присутствие в Эдемском саду зал, обеспечившего искушение Адама и Евы.