Вторая жизнь Уве

"Запомни: только дурак думает, что сила и габариты -это одно и тоже".

Когда в дверь звонят первый раз, он уверен: ослышался. И именно поэтому решает не открывать. Но звонок повторяется - и Уве понимает: нет, не ослышался. И именно поэтому решает не открывать.

В жизни каждого мужчины настает пора, когда надо решить для себя, кто ты. Позволишь ли вытирать о себя ноги. Или дашь отпор.

Да и время – тоже странная штука. Мы ведь в большинстве своем живём тем, что будет. Через день, через неделю, через год. Но вот вдруг наступает тот мучительный день, когда понимаешь, что дожил до таких лет, когда впереди не так уж и много, гораздо более – позади. И теперь, когда впереди у тебя так мало, нужно искать что-то новое, ради чего и чем теперь жить.

Заметив в глазах Парване сплошные вопросительные и восклицательные знаки, доктор вздыхает снова, как вздыхают все молоденькие доктора в очечках всякий раз, когда им приходится сталкиваться с теми, кому не хватило ума получить элементарное медицинское образование перед посещением больницы.

В жизни каждого мужчины наступает пора, когда надо решить для себя, кто ты. Позволишь ли вытирать о себя ноги. Дашь ли отпор. И если вы впервые слышите про это, вы вообще ничего не знаете о мужчинах.

Но скорбь - штука зыбкая, в том смысле, что, если люди не разделяют ее, она сама разделяет людей.

Мужчину судят по делам его. А не по словам.

Нынче разучились готовить нормальный кофе. Так же как разучились красиво писать. Теперь все больше компьютеры да эспрессо-машины. И куда оно годится, такое общество, в котором ни писать, ни кофе варить толком не умеют, сокрушался Уве.

Нет, Уве не умер, когда Соня оставила его. Просто перестал жить.
Странная штука – горе.

– Одного солнечного луча довольно, чтобы прогнать все тени, – ответила она, когда он поинтересовался, откуда в ней эдакая прорва оптимизма.

Какими бы путями ты ни шёл, все они в конце концов "приведут тебя к твоему предназначению".

когда Уве встает, без пятнадцати шесть, кот уже расселся посреди кухни, скрививши морду так, будто Уве задолжал ему денег. На эту наглость Уве отвечает взглядом, исполненным подозрительности, – словно кошак позвонил ему в дверь и с Новым Заветом в лапах начал выпытывать, готов ли Уве «впустить Христа в свою жизнь».

- Обещай теперь любить меня вдвое сильнее прежнего.

И Уве пообещал. Хотя прекрасно знал, что любить сильнее, чем любит сейчас, просто невозможно.

Когда сорокалетний мужик выползает на пробежку, он как бы сообщает всему свету: больше он ни к чему не пригоден. При этом обязательно вырядится, словно двенадцатилетняя румынская гимнастка.

Что хорошо в домашнем хозяйстве, так это то, что ремонтировать его можно бесконечно.

Не подпускает он к себе людей из страха, как бы память о дорогом её голосе не потонула в гомоне их сварливых голосов.

Он скептически относился к людям непунктуальным. Отец его всегда говорил, что нельзя доверять тому, что опаздывает. "Какое важное дело можно поручить человеку, коли он даже прийти вовремя не сумел", - ворчал отец.

Господи, еще в 1889 году Эйфелеву башню смогли поставить, а сейчас, курам на смех, одноэтажный типовой домик начертить не могут, не подзарядив этот свой навороченный телефон.

В нанешнем мире человек устаревает, не успев состариться. Целая страна стоити рукоплещет тому, что никто больше не умеет работать на совесть. Безудержная овация посредственности.