Води слонам

Чем страшнее воспоминание, тем прочнее оно заседает в памяти.

И сейчас «Братьев Бензини» изрядно разнесло. В Миннеаполисе Эл подобрал шесть парадных фургонов и беззубого льва. В Огайо — шпагоглотателя и вагон-платформу. В Де- Мойне — костюмерный шатер, бегемота вместе с вагоном и Милашку Люсинду. В Портленде — восемнадцать тяжеловозов, двух зебр и кузнеца. В Сиэтле — два спальных вагона для рабочих и одного настоящего урода — бородатую женщину.

I stare at Edmund Hyde, in his expensive suit, behind his expensive desk, in front of his leather-bound books. I am filled with sudden loathing - I'll bet he's never taken payment in the form of beans and eggs in his life.

Age is a terrible thief. Just when you're getting the hang of life, it knocks your legs out from under you and stoops you back. It makes you ache and muddies your head and silently spreads cancer throughout your spouse.

Я чувствую себя извлеченным из глубин морозильника куском мяса, про которое пока не решили, протухло оно или еще нет.

— Эй! — кричит Верблюд. — Да разве же есть в мире такая женщина, что стоила бы двух бутылок виски? 

— У него парогнойная шлюзокрения.
— Что-что?
— Парогнойная шлюзокрения, — повторяет Дядюшка Эл.
— Вы хотите сказать, параноидная шизофрения?
— Ну да. Какая разница.

Жирафа — застенчивое и прекрасное создание, пожалуй, самое необычное из всех, кого мне доводилось видеть. У нее изящные шея и ноги и покатое тело, покрытое узором, напоминающим кусочки мозаики. Из верхушки ее треугольной головы, прямо над большими ушами, торчат странные меховые шишки. У нее огромные темные глаза, а губы — лошадиные, мягкие, как бархат. На ней недоуздок, за который я держусь, но в целом, пока я чищу ей ноздри тампоном и обертываю горло фланелью, она стоит смирно.

Я оглядываюсь и замечаю, как слониха вытаскивает хобот из корыта с водой. Подняв его, она прицеливается и выстреливает в уходящего с такой силой, что шляпу у него с головы буквально смывает потоком воды.
Он останавливается. С головы и одежды струями стекает вода. Помедлив, он вытирает лицо, поднимает с земли шляпу, отвешивает изумленным рабочим поклон и удаляется.

Да разве же есть в мире такая женщина, что стоила бы двух бутылок виски? Как так можно?

Боже мой. Боже мой. Я трогаю грудь. Пусть через одежду, но все же...

Мое лицо. Я отодвигаю овсянку и достаю карманное зеркальце. Должен был бы уже привыкнуть, но отчего-то все еще ожидаю увидеть там себя.

- Не куришь? - задумчиво переспрашивает он, с наслаждением затягиваясь. - Стоит начать. Это полезно для здоровья.

Все, что я могу им поведать — дела давно минувших дней. Ну что с того, что я был свидетелем эпидемии испанки, появления первых автомобилей, двух мировых войн, холодной войны, партизанской войны, запуска спутника — все это стало достоянием истории.

Порой я думаю, что если бы мне предложили на выбор полакомиться кукурузным початком или заняться любовью с женщиной, я выбрал бы кукурузу.

Ненавижу! Ненавижу за то, что он так жесток. Ненавижу за то, что ему обязан. Ненавижу за то, что влюблен в его жену...

Раньше мне думалось, что лучше дожить до глубоких седин, чем наоборот, но теперь я засомневался. Все эти игры в лото и спевки, ветхие старички и старушки в инвалидных креслах, по всему вестибюлю, — да тут любой возжелает смерти. Особенно если вспомнить, что я и сам — один из этих ветхих старичков, отправленных в утиль.

Сколько вам лет? Ну, как же, мне… — уверенно начинаете вы и вдруг останавливаетесь. Вы собирались ответить, что тридцать три, но ведь это неправда. Вам тридцать пять. И тут вас одолевает беспокойство, вам кажется, что это начало конца. Да так оно и есть, только пройдут десятилетия, прежде чем вы это признаете.