Жёлтая линия

Типичная стройка века. Ты, Беня, знаешь, что такое стройка века?
— Это когда много народа и никто ничего не понимает, но все делают что-то важное.
— В общем, верно. Это когда центр отписывает вагоны денег, надеясь на порядочность и самоотверженный труд исполнителей. А исполнители надеются, что денег еще много, и особо не напрягаются.
— Но это же война, а не стройка.
Щербатин на секунду замолк, прислушиваясь. Видимо, при слове «война» ему захотелось услышать гром разрывов. Но слышен был только шум дождя, колотящего в железную крышу.
— Война… — повторил Щербатин. — В наше время, Беня, война ничем не отличается от стройки века. Те же инвестиции и те же дивиденды. Ресурсы. Оборотные средства. Тот же бардак. Разница лишь в том, что войну инвестирует государство — самый необразованный и недалекий бизнесмен.
— Это у нас, — возразил я.
— У нас, — кивнул Щербатин

— Щербатин… — Я потряс головой. — У нас там дома академики все лысины себе прочесали — есть ли хоть где-нибудь братья по разуму. А оказывается, до них чуть ли не на попутке добраться можно.

— Ну, примерно так. И что?

— Почему они с нами не вступают в отношения? Почему не прилетят, не помогут чем-нибудь?..

— А на кой ляд мы им сдались?

— Ну, как… — растерялся я.

— Да, как? Вот скажи мне, Беня, ты был когда-нибудь в Бобруйске?

— Нет.

— А почему?

— А что мне там делать?

— Ну вот! Ты сам и ответил на свой вопрос. У тебя же не возникало желания приехать в Бобруйск, помочь им там чем-нибудь, а?

— Ну, то Бобруйск, а то другая галактика.

— И что? Люди-то везде одинаковые. И обитаемых миров — тысячи. Наш, кстати, не лучший.

— Неужели им неинтересно, как там у нас?

— Тебя снова спросить про Бобруйск?

— Прихожу домой. Шкафы вывернуты, в серванте пусто. Я сразу понял, что она ушла. А потом увидел кассету на телевизоре — явно для меня положили. Я пошел к соседу — у меня видео нет…

— Естественно, — обронил Щербатин.

— Включаю. Там — она во весь экран. Улыбается. Говорит: «Смотри, дурачок, и учись». Отходит — и с учителем физкультуры… В разных позах. В спортзале. На кожаном мате. На коне. Долго, со стонами. Никогда не слышал, чтоб она так стонала…

— И это естественно.

— Меня тут словно паралич прохватил. Прихожу в себя — сосед на свою кассету копию переписывает.

И меня вдруг разобрала тихая едкая злость. Так же, наверно, парижская голь злопыхала и веселилась, глядя на страх и унижение аристократов, когда их тащили к гильотине.
— Что? — ядовито сказал я. — Жизнь дала трещину?
Он печально взглянул на меня. Вздохнул:
— Да.
Что ж, каплю сочувствия ему удалось из меня выжать. Очень маленькую каплю.
— А я, представьте, в этой трещине с самого рождения ползу.
— Не преувеличивайте. — Он снисходительно качнул головой. — У вас было безмятежное детство, у вас были веселые студенческие деньки…
— Что, так заметно?
— Пять курсов — на лбу написано. — Он тонко улыбнулся.
— Четыре с половиной. Меня выгнали.

Таких идиотов, которые готовы топтаться на месте, наберется от силы дюжина на Вселенную.
— А по-моему, людей с минимальными запросами везде достаточно. Сколько я таких знал — художники, философы. И поэты, конечно. Устраивались дворниками — хватало на хлеб и чай, зато масса времени.
— Это было там, Беня. Здесь не так. Здесь каждый рвется к большой кормушке, потому что так принято. Общая энергетика движет людьми. Некогда философствовать — сразу останешься позади других. Если и найдется один лентяй, то, думаю, Цивилизация его прокормит, не обеднеет.
— Значит, смысл жизни в том, чтобы пересесть с комбикорма на котлетки. Ты не слишком упрощаешь?
— Помилуй, Беня, разве это просто? Разве просто день за днем двигаться, карабкаться, не давать себе отдыха? Жизнь — это тяжелая работа. Это не состояние, а процесс, поступательное движение. Легко живется только бомжам и алкоголикам — они не стараются жить. Они плывут по течению.