Работа горя

вроде бы никто из них не лентяй,
ни один из них не бездельник –
но они ничего не делают, кроме денег

наши детки, краса-отрада,
собирают нам из духовных скрепок
макеты ада

но пейзаж подтаивает, как дым, не рождает эха
для меня ничто не было святым, кроме твоего смеха
он вскипал, что-то горькое обнажив, на секунду, малость
я был только тогда и жив, когда ты смеялась

Бог обучает тонко,

стоило почти умереть, чтоб вновь заслужить ребёнка 

разве они знают, чего мне стоит ремесло.
разве они видели, сколько раз я орал и плакал.
разве ступят на ветер, нащупав его изгиб.
они думают, я дурак, которому повезло.
если я отвечу им, я не удержу над бровями факел.
если я отвечу им, я погиб.

будут гости сидеть под звёздами, пить, что лакомо,
потому что дети наши опознаны и оплаканы
потому что ничья душа не умеет гибели,
и они стреляли в упор, а души не выбили

кто сломан поперёк, тот никому не врач 

мы говорим, как руина с руиной, на вымершем языке

не жила препеваючи — но жила преодолевая.
сила духа невероятная, утомляемость нулевая.

знаешь, если искать врага — обретаешь его в любом.

Потому что воюющий с адом всегда навлекает его на себя...

и мы смеёмся, как будто ада изведать не довелось 

как будто не сменим тысячу тел, не встретим сто сорок войн

я просто сижу и любуюсь тем, как профиль устроен твой 

как будто мрамор пришёл наполнить  какой-то нездешний свет

как будто я это буду помнить из смерти, которой нет 

и я различаю пять тысяч двести причин ухмылки твоей 

я помогаю людям с работой горя

я чиню проигрыватели ума

потому что мой день угас, и ветер унёс листы.
время пополнить запас целительной пустоты.
лечь в осоку, будто в кровать, пылающим лбом к ручью
и дать теченью себя разъять на ряску и чешую.

и ты уже с утра, как старый зуб, надколот.
и в том, что одинок, и не сумел быть молод
ужасно виноват.