Цитаты из книги Собаки Европы

Спрятавшись за книгами, я набрал правильные цифры. «Да! – тут же, мгновенно, словно только и ждал, проговорил железный мужской голос. Словно сам Дзержинский в сквере напротив кагэбэ трубку поднял. – Да!» «Здравствуйте, я от Оксаны Ивановны, – начал я вполголоса. – Она просила вам пакет передать». «Рига, – строго сказал голос. – Знаете, где это?» «В Латвии», – ответил я, листая альбом Михаила Савицкого. «Это на Сурганова, универсам, – сурово оборвал меня голос. – Там и встретимся. Возле входа. Через полчаса. Я позвоню».

Спрятавшись в тень у памятной доски жертвам теракта, я написал матери отчаянную эсэмэску: Ty dala mnie niеpravilny numar. Nie mahu pieradac pakiet. Cakaju pravilny. Tvoj syn. Наверное, я был единственный в этом городе, кто пишет эсэмэски по-белорусски латиницей. Жаль только без диакритических знаков. Мама всегда смеялась, когда я писал ей: cakaju. «Я читаю это как “какаю”, – говорила она мне при встрече. – И вспоминаю, как ты был маленьким и правда какался. В колготки. Тогда все малыши колготки носили. Такие трикотажные. Мальчики – голубые, девочки – розовые. Представляешь себя в голубых колготках?»

«Я пива закажу, – обиженно сказал Макася. – И водочки. За встречу. Ты же при деньгах, а у меня временные трудности. Девушка!» «Я в туалет схожу, в Макдак, – я поднялся и схватил пакет. – Закажи, конечно. И пива, и водочки. И закусить». «Давай, – Макасёв схватил с соседнего столика меню. – Только салатик брать не будем. А то потравимся. Стой. А чего ты с пакетом? В туалет?» «Там… Там косметика, – сказал я, твёрдо глядя ему в глаза. – И прокладки. Я же пол поменял. Я теперь женщина, Макасёв. Так Пискуну и передай, когда следующий раз увидишь. И всем нашим. И салатик возьми всё-таки. С селёдкой. Тут такие салатики – пальчики оближешь». И, помахивая пакетом, я победно двинулся к метро мимо ошеломлённого Макасёва.

Если этот зной забудет чувство меры, он испепелит город дотла. И нас, приматов, пантофагов с пакетами, текущих в своём ужасном множестве, с талым мороженым вместо мозгов, с тёплым пивом вместо сердца. Так думал я, двигаясь к тому перекрёстку, где Ленин, ГУМ, «Макдоналдс» и Нацбанк забили свою бандитскую стрелку. Лето испепелит этот город. Уцелеют те, кто одержим потребительским инстинктом. Уцелеют те, кто среди рабочего дня бродит прохладными галереями торговых центров, кто выбирает себе купальники и плавки, кто спустился в подземные царства, чтобы за шторкой примерить на себя «што-та оччэнь красивое, што-та оччэнь модное», примерить на себя скидку в самом низу униженного летом города. Уцелеют немногие. Пассажиры метро. Если пакет нужно будет везти дальше чем на площадь Победы, я обязательно поеду на метро, подумал я. Метро вернёт меня в твёрдое состояние. Из Туркменистана бессознательности в Скандинавию осознанности. Уцелеют те, кто спрятался за толстыми стенами музеев. Уцелеют те, кому не хватило места в тесной маршрутке лета. Бревно доплыло до Центрального. Я сполз на пластиковое кресло и заказал себе пива и кваса. Квас – от жажды, пиво для того, чтобы отметить то, что я всё ещё жив.

Как же хорошо было провалиться под землю в подземный переход – но вот и почтамт уже остался позади, я лениво двигался вперёд, как бревно, что плывёт по реке, натыкался на солнечных зайчиков, водоросли чьих-то дредов, спины человеческих пней, проспект нёс меня, будто утопленника… Наш длиннющий проспект, бесконечный, как этот день… Хотя почему бесконечный: перекрёсток с улицей Ленина – утро твоё, Парк Челюскинцев – твой полдень, Национальная библиотека – вечер твой, о проспект. Моя голова была нагрета так, словно я был Дзержинский в сквере напротив кагэбэ: какбэ Феликс, какбэ феникс, и горячий ветер дул на меня своим электрофеном – господи, это лето меня убьёт.

Что-то не так с этой страной. Здесь все цепляются за старое – но давно разучились его готовить. Мёртвый фаст-фуд из советского Минска не способен заменить собой ни макдоналдс, ни кейэфси, но без него, советского фаст-фуда, здесь невозможно представить себе вокзал. Мы жрём собственные воспоминания. И они не кончаются. На вокзале нам хочется воспоминаний, последний раз, из микроволновой печки, ведь кто его знает, как оно повернётся, поэтому: мне воспоминание, будьте добры. С майонезом. И кетчупом. И салфеточки не забудьте.

Я люблю беляши. Только вот беляш сейчас уже не тот. Особенно на вокзале. Бледный пошёл в Минске беляш, какой-то мокрый, словно их в лужах вымачивают. А не мокрый – так подгоревший. Много белого теста, мало серого мяса. Все кривятся: как ты их ешь? Это же не просто фаст-фуд, это белорусский вокзальный фаст-фуд, фу, что за крысятина в твоём круассане? И они правы. Беляш уже не тот. Но я знаю одну уловку: когда я ем беляш, я ем собственные воспоминания. Воспоминания о своей молодости, когда их делали с любовью. С мясом, из хорошо пропечённого теста – и с любовью.

…мне так хотелось, чтобы народ в маршрутке затих, хотя бы на минуту. А если им всем так хочется поговорить, можно же затянуть вместе какую-то песню. Хорошо бы сейчас всем вместе грохнуть, хором, лихо, качая головами, бессмертный хит: «I am a passenger!» Но они ведь не знают слов. Я был абсолютно уверен, что никто в этой маршрутке не знает слов иггипоповой песенки. Зато радио знало, что им по душе: «не вешать нос, гардемарины, дурна ли жизнь иль хороша», вот это они знают, сами забыли откуда, но знают, подпеть могут, а мне только рот раскрывай. На языке радио в маршрутке это называется: ностальгия. Если двадцать человек тихо подпевают носом: «Едины парус и душа, судьба и родина едины».