Книги крови. Запретное

В мире полно таких, как Саклинг, людей, которые, затаившись, тихо ждут своего часа, чтобы потом вынести на свет божий всю свою мерзкую суть; подлые, тихие, скрытные люди.

История не прощает ошибок, если только ошибка не выливается в нечто грандиозное.

«Нет, — подумал человек в зеркале, — Здесь такого нет. Такого человека вообще нет, ибо разве имя не есть первый акт веры, первая доска-ящика, в котором ты хоронишь свою свободу?» У твари, в которую он превращался, больше не будет имени; не будет ящика, в который ее посадят, не будет похорон. Больше — никогда.

Какая же это свобода — превратиться в жуткое чудовище? Это не свобода, а новая форма тирании.

— Все догмы — это просто слова. Важно не то, чему нас учат, а то, что мы знаем. В нашем мозгу; в нашей душе.

— Я считаю, что человек, который не верит, что запутался, что он погиб, в конечном счете действительно погибает.

Это девчонка любит больше всего на свете. Частенько подолгу валяется в воде, а ее груди торчат над поверхностью двумя островками мечты.

- Я иду, - сообщил он гравитации и Эллен,подумав, до чего славно было бы умереть и никогда больше не волноваться из-за того, что кровоточат десны, или раздалась талия, или красотка, чьи губы он хотел бы поцеловать, но не поцелует, прошла мимо.

Академия была одним из последних оплотов профессиональных транжиров времени. По случайности, в их кругу преобладали образованные дураки, заблудившиеся в пустыне затхлой риторики и бесплодных свершений.

Если покойный был человеком великодушным - вряд ли он пожелал бы вдове горевать всю оставшуюся жизнь.

Она верила людям в несчастье - похоже, это было единственное, во что она еще верила. Печаль была гораздо честнее, чем искусственная жизнерадостность, которая нынче вошла в моду: фальшивый каркас пустоголового оптимизма, которым заслонялось отчаяние, гнездившееся в каждом сердце. Ребенок был мудр: он плакал в ночи, не боясь выказать свои страхи. И она молчаливо аплодировала этой честности.

- Что ты знаешь о том, что плохо, шлюха? - плюнул в нее Гаер. - Ты слишком погрязала в грехе. Ты, в своей наготе, в своей вонючей постели!
Кровать действительно воняла, но только лишь мылом и недавней любовью. Ей не за что было извиняться, и она не собиралась позволять этому унылому моралисту оскорблять себя.

Автомобили, проносящиеся мимо, обладали всеми атрибутами жизни: их гладкие, женственные обводы сияли, их нутро приглашающе распахивалось; здания вызывали целый поток сексуальных ассоциаций - затененные проходы, площадки с пенящимися фонтанчиками воды. Он ощущал, что все его тело отзывается на каждый новый вид, открывающийся с улиц и площадей.

Ничего у нас не получилось, думал он. Процессы, приведшие к тупику в их отношениях, были настолько очевидны, и вновь уже в который раз им не удалось найти общий мотив, необходимый для плодотворного обмена мнениями. И не только в этом вопросе - как минимум в полусотне других. Какие бы мысли ни крутились в ее милой головке, все они оставались загадками для Джерри. А его мысли, по-видимому, были недостижимы для нее.

- Мы ведь плачем по себе, не так ли? Не по покойнику. Покойнику уже ничего не нужно.

Впечатляла даже иллюзия двери-рта. Короткий проход между гостиной и спальней представлял как бы зияющее горло с разбитой лампой вместо миндалин. За глоткой пылал белизной день в животе кошмара.

Иногда в забывчивости есть мудрость.

Она прочитывала сводки о мировых событиях и о житейских с одинаковым пылом - пусть хоть что-нибудь отвлечет её от предстоящего осмотра - но сегодняшние новости были слишком похожи на вчерашние, изменились только заголовки.

Кладбища могут быть очень красивы, вы никогда не думали об этом? Мавзолеи, надгробья, потрясающее мастерство, с которым они сделаны. Даже мертвые могут иногда вознаградить внимательный взгляд.

- Сцена разрушения всем нравится, - сказал он.